Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

Мишка поудобнее устроился в телеге. Поехали дальше. На краю деревни Алымов заприметил ребятишек. Завидев флаг на телеге, вприпрыжку помчались навстречу.

Мишка снисходительно смотрел на пацанов, его щеки распирала улыбка. Он было хотел показать им квитанцию, но передумал: малы еще.

— А ну давай садись, — скомандовал Мишка. — Прокачу под флагом.

Ребятишки, толпясь и спеша, облепили телегу.

На дорогу вышел дед Артамон. Чувствовалось, что и он поджидал Мишку.

— Как съездил?

— Во! — Мишка поднял большой палец. — Там хомутов в магазине!

— Я у тебя про хлеб спрашиваю, а ты про хомуты. Скока жа потянуло?

— Да тридцать два пуда двадцать пять фунтов. Двадцать пять фунтов на мешки сбросили.

— Что ж, и за семссуду рассчитался? — Дед все время поправлял картуз, болтавшийся на сухонькой голове, теребил бороду.

Подошла бабка Агафья, потом и хуторские. Алымов вынул из кармана квитанцию.

— Бумажка. До ветру с ней сходи, — заключил Фома-объездчик, повертев квитанцию в руках. — И это за тридцать два пудика?

— Да ты постой, постой, — обиделся Мишка. — Смотри-кось, что тут написано: «Вы-да-но гражда-ни-ну Алымову». Во, гражданину! Понял?

— Глянь-ка, да тут и печать есть, — удивился Артамон.

— Ну и что? Да у меня этих бумажек хоть пруд пруди. Тоже мне нашел чем хвастаться. — Фома оглядел толпу, ища поддержки.

— А вот с такой печатью есть?

Фома еще раз оглядел квитанцию.

— Не, такой нетути.

— Бумажка бумажке рознь, — подытожил Артамон. — Держи, Миш, документ нашей властью даден.

К повозке подходили все новые и новые люди, прислушивались, о чем толкуют мужики с Мишкой. Среди них был и Илюха Шишлов. Его заволосевшие скулы, маленькие с желтоватыми ободками глаза, мясистая, раздвоенная, как у зайца, губа чуть заметно вздрагивали от нервного напряжения.

— Чего собрались? — зашипел он, багровея. — Чего рты пораскрывали, как сороки бестолковые? Экая невидаль: дурень под красной тряпицей! Квитком размахивает.

Мишка заметил, как быстро шел к телеге Антон Круглов. Заметив избача, Шишлов осекся, отошел в сторону.

Антон радостно обнял Мишку.

— Ну, герой, герой.

У Мишки навернулись на глаза слезы.

— Меня Бородавка отстегал кнутом на шляху, когда с базара ехал. Деньги давал, чтоб я воротился. Флаг пытался сорвать, а потом на меня набросился.

— А, контрра, — вскинул кулаки Антон. — Надо Макару Васильевичу сказать, чтоб в сельсовет вызвали.

Дольше, чем из Курска, ехал Мишка по деревне. Нетерпеливый мерин вертел головой, ничего не понимая, по какой надобности такая задержка. И пока хозяин разговаривал с мужиками и бабами, он выбирал из-под своих ног подорожник, тянулся к изгороди Артамоновой избы.

Домой Мишка приехал вечером, когда дымчатая наволочь уже загасила прощальные лучи зашедшего солнца, оседала холодными росами на луговую отаву.

— Мишуня приехал! — Обрадованные сестры повисли на его шее.

— Ну, слава богу, что возвернулся, — перекрестилась бабка. Она стала распрягать коня, неспешно расспрашивала Мишку о поездке. Кузьмичиха была какая-то легкая и светлая. На ней был новый платок, ни разу еще не надеванный даже в церковь.

Мишка оглядел двор: ни соринки, ни соломинки, подметен, присыпан чистым песком. Казалось, песок еще хранил тепло босых сестриных ног. Следы вели в сарай, к погребу и на улицу. Рядом с ними следы покрупнее. Мишка улыбнулся: бабулины.

Сестры сосали привезенные конфеты.

— Миш, а Миш, — спрашивала Марийка, — что ж, в городе много конфет?

— Да мешков пятнадцать будет.

— Ого, вот бы нам один.

Бабка распрягла мерина, в раздумье остановилась перед флагом.

— Что будем, Миш, с ним делать? Не век же ему на телеге висеть.

— Отдай нам на ленты, — заегозили сестры.

— Как бы не так. Это вам не что-нибудь.

— Может, в сельсовет отнесешь? — обернулась бабка.

— Пускай у нас побудет, — не согласился Мишка.

— Ну что, пойдемте в хату, — пригласила Кузьмичиха. — Пора и ужинать. Небось проголодался.

И хату было не узнать. К Мишкиному приезду Кузьмичиха и Фроська выгнали мух. Отмыли от копоти и остатков варева чугунки. В святом углу на выскобленном до желтизны столе под полой рушника восседала круглая коврига хлеба.

И даже пресвятая богородица с ее постным отсутствующим взглядом сегодня не казалась такой бесприютной и сиротливой, как раньше.

Сестры уселись за стол. Они с благоговением посматривали на хлеб. Перед тем как выставить в святой угол, Кузьмичиха охолонила ковригу водой, сняла излишний жар, и теперь хлеб умягчился, наполняя хату ароматным духом.

На столе было немало такого, отчего у Фроськи, Марийки и Поли текли слюнки. Обжаренная в конопляном масле в блюде томилась курица. Тут же лежал ее потрошок. На другом блюде — малосольные огурчики и помидоры.

— Садись, Миш. — Кузьмичиха протянула ему ковригу хлеба.

Мишка робко взял хлеб.

Потрусил на ладонях, будто взвешивал.

— Ну, что смотришь, режь.

— Вы уж лучше сами, бабушка.

Кузьмичиха стала отнекиваться. Она пожала плечами, по какому, мол, праву: испекла, да и только.

«И что, правда, церемонится», — подумала Марийка.

Мишке было как-то неудобно вот так, сразу, вонзать нож в ковригу, будто перед ним был не хлеб, а живое беззащитное существо. Он прижал ковригу к груди, примериваясь, прочертил ножом линию, по которой резать. Легонько постучал по донцу, повторявшему форму капустного листа. От главной жилки по сторонам разбегались жилки поменьше, они мельчились по закрайкам, выбегали на бока ковриги, чем-то напоминали материнскую ладонь.

У Мишки дрогнула рука.

— Нет, бабушка, уж вы сами режьте. — Он уверенно протянул хлеб Кузьмичихе, приговаривая: — Вы пекли, вам и резать.

Бабка в который раз осенила ковригу крестом, потом положила на стол, неспешно надавила на нож. Аппетитно хрустнула корочка.

Марийка, Фроська и Поля подались вперед. Все наблюдали за Кузьмичихой, глотали слюнки, шумно втягивая в себя ароматный дух.

Она разрезала ковригу на две равные части, одну половинку положила под полу рушника, вторую разделила на скибки.

Сестры удивленно смотрели на хлеб, испеченный из новой муки, трогали руками хрусткую корочку, не решаясь отведать, ждали, пока это сделают старшие.

Мишка взял ломоть, экономно отломил от него кусочек. Закручиваясь в колечко, над ним вился парок. Такие же стебельки пара тянулись и от других хлебных скибок. Мишка перерезал их пальцем, но стебельки, качнувшись в сторону, поднимались к потолку.

Фроська долго рассматривала свою скибку. Приятно было ощущать ее тяжесть. Ноздреватая корочка, умытая холодной водой, мягко прогибалась под пальцами. Фроська отщипнула кусочек, медленно сопроводила его обеими руками ко рту, на секунду зажмурила глаза, выдохнув:

— Вкусно!

— Дух-то какой! — не смолчал Мишка.

— Ешьте, чего на него смотреть, не для этого пекла, — уговаривала ребят старуха.

Но и сама Кузьмичиха чего-то выжидала.