Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

А еще Мишка узнал, что на складе работает не только один Гришаев. Есть тут младшие и старшие налоговые инспекторы, лаборанты, браковщики, грузчики, конюхи, ночные сторожа. И подчиняются они только уисполкому и губисполкому. Мишка еще больше удивился, узнав, что самое высокое начальство, которому подчиняются все склады с их обслугой, налоговыми инспекторами, находится в самой Москве. Вот, оказывается, через сколько рук проходит хлеб, прежде чем попадет к голодающим. Но и без этой обслуги тоже нельзя: хлеб может сгнить, загореться. И клещи на него зуб имеют. Посмотреть бы, что это за твари.

Там, где у Арнольда Евлампиевича стоят весы, длинные, исписанные от руки листы бумаги висят. Да это же списки крестьян деревенских обществ на продналог. Мишка нашел список жизловского общества, а в нем свою фамилию. Рядом с ней цифры — что и сколько с него причитается. Даже на мед графа есть.

— Эт что же, и мне мед сдавать? В сельсовете вроде бы не говорили, — опешил Мишка. — У меня же пчел нет.

— Сейчас посмотрим. — Арнольд Евлампиевич приложил линейку к списку, чтоб графу не пропустить. Очки надел.

— Нет, мед с тебя не причитается. Видишь, вот тут прочерк. А с вашего Анненкова Кузьмы — двадцать, с Сидорова — четыре фунта. У нас все, Михаил Федорович, на учет взято. На это и налоговые инспекторы приставлены. За каждый день перед губпродкомиссаром товарищем Чухритой отчитываемся: сколько пожертвований поступило, сколько продналога. А товарищ Чухрита уже Москве докладывает. Вот так-то. Ну что, будем сгружать?

Мишка кивнул. Теперь ему казалось, что они давно знакомы с Гришаевым, словно кладовщик был из их деревни.

Они вдвоем подтягивали мешки к краю телеги, скатывали их на ступеньки склада. «Интересно, скока же потянет?» — думал Мишка.

Гришаев протер деления, нажал на какой-то рычажок, потолкал туда-сюда на штативе весов гирю. В доме Алымовых зерно обычно взвешивали на безмене. Мишка думал, что и тут будут так взвешивать. Он с удивлением рассматривал гири, присматривался к делениям, старался постичь смысл непонятных для него цифр. И это сразу же заметил Гришаев.

— Вот смотри, каждое деление соответствует фунту. А теперь мы поставим эту гирю. Видишь, мало. Значит, еще одну гирю надо добавить.

Весы показали тридцать два пуда двадцать пять фунтов. Фунты Гришаев сбросил на мешки, остальное зачислил чистым весом. Кладовщик заполнил квитанцию:

— Поздравляю, Михаил Федорович. О твоем поступке непременно доложу начальству.

С виду квитанция неприметная и невзрачная, брось — никто не поднимет, разве сгодится для самокрутки какому-нибудь курящему мужику, да и то вряд ли, больно бумага груба. Квитанция сухо удостоверяла, что 20 августа 1921 года Алымов Михаил Федорович сдал продналог. Взволнованно билось Мишкино сердце, не было с ним никакого слада.

И раньше Алымовы получали разные квитанции. Приходили они из сельсовета, волисполкома. Уверовавшая в силу печатей, мать с доверием относилась к этим бумажкам. Всякую новую бумажку она прикладывала, к старым, еще николаевским, сворачивала их трубочкой, перевязывала тесемкой и клала за божницу. В редких случаях мать звала Мишку, просила отыскать нужную бумажку.

— Нема тут ее, нетути. — Перерыв бумажки, Мишка виновато хлопал глазами. Мать доставала новую трубочку, такую же, как эта, только перевязанную крест-накрест красной ленточкой. Но чаще всего нужную бумагу Наталья Евсеевна отыскивала сама. Их она различала по цвету, размеру, печатям и другим только ей одной известным признакам.

Теперь такая бумажка была у него в руках. После, возвратясь домой, он, как и мать, положит ее за божницу, будет пошумливать на сестренок, чтобы не трогали.

Теперь можно и домой ехать. Арнольд Евлампиевич проводил Мишку до Московских ворот. Там они попрощались.

— Непременно доложу о тебе начальству, — еще раз повторил кладовщик, долго тряся Мишкину руку. — Спасибо тебе за хлеб. От всей Советской власти спасибо.

Гулко застучали о мостовую колеса. Мишка свернул за угол, ему не терпелось получше разглядеть квитанцию. Сердце переполняла радость. «От всей Советской власти спасибо», — повторял Мишка слова Гришаева. Не каждому говорят такие слова.

Алымов бережно развернул квитанцию и, будто не веря написанному в ней, в вытянутой руке посмотрел ее на солнце и даже взглянул на обратную сторону.

— Гражданину Алымову… — дрожащим от волнения голосом читал Мишка. И от этого было радостно на душе, как в большой праздник. — Заедем-ка мы в хозяйственный магазин, — Мишка натянул левую вожжу, указывая мерину, куда идти. Ворон неохотно свернул в переулок. Его надежды поскорее попасть домой, выходит, откладывались. И, поняв недовольство коня, Мишка стал его успокаивать: — Мы ненадолго. У меня, сам знаешь, денег — кот наплакал. А посмотреть дюжа охота. Ну, не обижайся, браток, может, уздечку тебе присмотрю.

А в магазине чего только не было! На больших гвоздях на самом видном месте висели хомуты с коричневой оторочкой, сыромятными из чистой кожи гужами, выкрашенные лаком дуги с колокольчиками, седла с блескучими стременами.

Особенно много было хомутов. Они лежали в два ряда на прилавке, на полу, ими была забита кладовка. Все Жизлово можно обеспечить этими хомутами. И для Ворона нетрудно подобрать. Неужели в деревне не знают об этом богатстве?

— Почем у вас хомуты? — обратился Алымов к продавцу. Тот удивленно вскинул брови, подозрительно стал рассматривать паренька, будто зная о нем что-то нехорошее.

— А зачем тебе они?

— Ясно дело зачем, для коня.

— А деньги у тебя есть?

— Вот они.

Продавец даже не стал считать — так их мало было.

— Тоже мне купец нашелся. Да там у тебя не только на хомут, на уздечку не хватит.

Из магазина Мишка вышел в глубокой печали. Ворон повернул к нему голову, будто спрашивал: ну, что?

— Маловато у нас с тобой, Ворон, денег. У меня, сам знаешь, их нет, вот бабушка мелочишки дала, — будто оправдывался перед конем Мишка. — Продавец сказал, что даже на уздечку не хватает. Знаешь что, браток, ты потерпи еще маленько, а я вон в тот магазин сбегаю, надо хоть девкам конфет купить.

2

Вот и закончились Мишкины первые самостоятельные хлопоты с хлебом. И государству выделил, и себе немного осталось. Главное, семссуду не нужно будет брать — своих семян должно хватить. Легко у Мишки на душе. Даже боль, оставшаяся от Бородавкиного кнута, вроде бы не чувствовалась. А попробовал рукой плечо — нет, тут она.

До Екатерининского шляха доехали быстро. Теперь Ворон не унывал, бежал рысцой.

— Постой-ка, Ворон. — Мишка остановил коня на том самом месте, где встретился утром с Кузьмой. Слез с повозки, осмотрелся. Несколько раз стебанул кнутом, где барахтался Бородавка. Мишка