Рабыня Шейха. Заключенная в золото - Ульяна Соболева

в комнату, где шейх ожидал её за ужином…кстати уже во второй раз. Омар стоял в тени, наблюдая за всем происходящим. Шейх сидел спокойно, но в его взгляде Омар читал больше, чем простой интерес. Это было нечто большее.

Когда Евгения подошла ближе, Омар почувствовал странную смесь эмоций — он был горд за свою работу, но также испытывал некую тревогу. Он знал, что шейх редко проявлял такие сильные эмоции, и это могло привести к неожиданным последствиям.

Но сейчас его долг был исполнен — он привёл Евгению к шейху, и теперь всё зависело от неё.

***

Спустя час Шейх выскочил из спальни, его глаза метали молнии. Он был взбешён, лицо налилось красным, и даже легкая дрожь в руках не ускользнула от Омара. Столь яркий всплеск гнева был редкостью для Амирта, и это заставило его верного слугу напрячься. Омар знал, что в такие моменты шейх опасен как никогда.

— Уведите её! — рявкнул Амирт, его голос разлетелся по коридорам дворца, как удар грома. — Уведите немедленно!

Евгения, бледная, с растерянными глазами, едва успела подняться с пола. Слуги бросились к ней, чтобы вывести, но Омар почувствовал холодок вдоль спины. Это выглядело как конец. Ему было ясно, что шейх был на грани того, чтобы покарать её за дерзость. В гареме было неписаное правило — никогда не перечить воле шейха, а уж тем более бросать вызов его авторитету.

Когда Евгению уводили, её взгляд метался по сторонам, и, на мгновение, встретился с глазами Омара. Это был молчаливый крик о помощи, отчаяние и страх. Но он ничего не мог сделать — не в его власти было останавливать события, запущенные решением шейха.

Ночь прошла в том же напряжении. Омар всю ночь думал о том, что русскую девушку, скорее всего, ждёт суровое наказание. Такие поступки в гареме не прощались. Он знал, что наказания могли быть жестокими — от заточения в темных покоях до публичной казни.

На следующее утро Омар, ожидая вызова, был уверен, что приговор Евгении уже вынесен. Но то, что произошло дальше, сбило его с толку.

Когда его вызвали к шейху, он шёл по коридорам дворца с уверенностью, что шейх прикажет покарать девушку. Но когда он вошёл в покои Амирта, то застал его в спокойном, почти задумчивом состоянии. Шейх сидел за своим столом, пальцами перебирая бумаги, но его мысли явно были где-то далеко.

Омар заметил перемены в шейхе сразу. Он знал Амирта больше десяти лет и мог читать его, как открытую книгу. Но то, что происходило сейчас, сбивало его с толку. Шейх никогда не был человеком, которого можно было бы поколебать или заставить изменить свои привычки. И уж точно ни одна женщина не имела над ним такой власти, как теперь, похоже, получала эта русская — Евгения.

Амирт выглядел напряжённым, словно его грызло что-то внутри, что-то необъяснимое. Он метался по дворцу, как дикий зверь в клетке, и Омар видел, как его взгляд стал меняться — в нём больше не было холодного спокойствия. Напротив, каждый раз, когда в разговоре мелькало имя Евгении, или когда она случайно появлялась в поле его зрения, шейха буквально бросало в жар. Его глаза сужались, челюсти стискивались, а дыхание становилось более частым. Страсть. Это была чистая, необузданная страсть, которой Омар никогда раньше не видел в своём господине.

"Эта русская что-то делает с ним," думал Омар. "Она разрушает его контроль."

Он видел, как эта огненно-рыжая женщина, тихоня с виду, начинала завоёвывать территорию там, где другие проваливались. Она не пыталась угождать шейху, не вставала на колени перед его волей, но именно это, кажется, и заводило его ещё сильнее. Это не была просто прихоть — Амирт был по-настоящему увлечён. Омар знал, что страсть такого рода может быть опасной. Опасной для всех.

Амирт не мог долго оставаться под таким воздействием. Его стремление к власти, его холодная расчётливость всегда служили ему на пользу. Но теперь это всё уходило на второй план. Он становился другим — порывистым, непрогнозируемым. И причина была одна — Евгения.

Омар много раз видел женщин, пытавшихся завоевать сердце шейха. Некоторые из них были красивее, умнее, влиятельнее, но ни одна не осмеливалась идти так далеко. Евгения же словно понимала, что её сила не в покорности, а в вызове. Она бросала ему вызов каждый раз, и этот вызов становился тем огнём, который разжигал шейха до предела.

Но Омар понимал, что эта страсть может быть роковой. Она могла взорваться, поглотив и шейха, и гарем, и саму Евгению.

В ту ночь, когда шейх вызвал его к себе, Омар уже знал, что всё изменилось. Он видел это в глазах шейха, в его усталом, но горящем взгляде.

— Омар, — тихо начал Амирт, но в его голосе уже чувствовалась напряжённость.

Омар молчал, стараясь не выдать своего внутреннего смятения.

— Дай Рыжей новую комнату, — продолжал шейх, его слова срывались на короткие, острые фразы. — Обеспечь её всем, что нужно. Пусть она чувствует себя комфортно. И прислугу ей дай... лучшую.

Омар медленно кивнул, но в голове его вертелось только одно: "Тихоня оказалась умной. Очень умной."

— И ещё, Омар, — добавил шейх, резко выдохнув, словно пытаясь сдержать свои эмоции, — следи за ней. Следи, как никогда раньше. Докладывай мне о каждом её шаге. И…береги ее, понял? Волосок с головы упадет – ты очень пожалеешь!

Омар вышел из покоев шейха с чувством, что всё идёт не так, как должно. Русская девушка, Евгения, превратилась из простой пленницы в ту, кого шейх хотел до дрожи, до безумия. Она уже вертела шейхом так, как Омар не мог себе представить. И теперь это стало опасным.

Он понимал, что женщина, способная захватить разум Амирта, могла изменить весь гарем. Или разрушить его.

Глава 22

Малика медленно шла по длинному коридору, её каблуки гулко отбивали ритм на холодных каменных плитах. Каждый шаг отдавался в сердце ядовитым уколом ревности. Шейх всё чаще проводил время с этой русской… Евгенией. Её рыжие волосы сверкали на солнце, словно огонь, и этот огонь сжигал всё, что Малика считала своим. Она всё видела, всё понимала: как его глаза, раньше такие жадные до её тела, теперь искали лишь одну женщину. А Малику…Малику стегали плеткой из-за нее. Впервые за все время пребывания в гареме. И пусть эта рыжая тварь спасла ее. Но это было не спасение