Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

недостаток воли и рвения, всю эту неспешность клеймить как заблуждение. Тут возникает глобальный вопрос, который актуален не для одной только Бразилии, а для всех стран мира: что важнее – тихое, смиренное существование народов и индивидуумов или бьющая через край, неистовая энергичность, подталкивающая нации к противостоянию и в конечном итоге к войне? И не вызывает ли такая нещадная эксплуатация всех динамических ресурсов народа иссушение и увядание человеческой души – через этот постоянный doping, через этот лихорадочный жар? Экономической статистике, сухим цифрам финансовых отчетов здесь противопоставлена невидимая, но подлинная выгода: неисковерканная, неискалеченная гуманность и мирное довольство.

Такая поразительная невзыскательность характерна для всего низшего слоя бразильского народа – и слой этот огромен: он представляет собой темную, неохватную массу, еще толком не учтенную и не описанную никакой статистикой. Те, кто живет в больших городах, с ней почти не сталкиваются. Она не сконцентрирована, как, например, американская или европейская беднота, на заводах и каких бы то ни было предприятиях, и ее нельзя, в сущности, назвать пролетариатом, потому что эти невидимые, разбросанные по всей стране миллионы людей толком не связаны между собой. Caboclos на Амазонке, seringueiros в лесах, vaqueiros на пастбищах, индейцы в труднодоступных дебрях джунглей – они не отстраивают крупных, ясно очерченных населенных пунктов, и иностранцы (и даже их соотечественники-горожане) знают об их существовании очень мало: лишь смутно догадываются, что эти миллионы где-то есть и что как потребности, так и доходы этого слоя населения, почти сплошь состоящего из цветных, находятся на самом низком уровне, чуть выше нулевой отметки. За сотни лет образ жизни этих потомков индейцев и рабов, многократно перемешанных между собой, не изменился и не улучшился, и почти никакие достижения техники и прогресса до них не дошли. Жилища они себе обычно строят сами – хижину или небольшой домик из бамбука, облепленный глиной и покрытый тростником, который они собственноручно где-то выращивают. Стеклянные окна – уже роскошь, зеркала и другие предметы обстановки, кроме кровати и стола, в бразильском захолустье редкость. Платить за самострой не нужно; если не брать в расчет города, земля и почва здесь non-valeur[99], и никто не станет утруждаться и требовать плату за пятачок в несколько квадратных метров. Из одежды в здешнем климате достаточно льняных штанов, рубашки и юбки. Бананы, маниок, ананасы и кокосы растут бесплатно на деревьях и кустах; к ним добавляется парочка кур и, может быть, свинья. Базовые потребности тем самым закрыты, и какой бы регулярной или случайной работой эти люди ни перебивались, у них всегда остается пара грошей на сигарету и другие маленькие – да прямо скажем, крошечные – радости. То, что уровень жизни этих низших слоев, особенно на севере, давно отстал от требований времени и что при тотальной нищете, охватывающей целые регионы, хронически недоедающие люди ослаблены и не способны к нормальной работе, в правительстве давно знают и постоянно придумывают и принимают новые и новые меры, чтобы эта в прямом смысле слова голь зажила чуть лучше. Но до глухих районов, куда не ведут ни железные дороги, ни автомобильные шоссе, до лесов Мату-Гросу и Акри пока не добираются минимальные зарплаты, установленные правительством Жетулиу Варгаса. Миллионы людей остаются вне системы регулируемого, организованного и контролируемого труда и вообще вне какой бы то ни было цивилизации, и потребуется много лет и десятилетий, чтобы интегрировать их в общую жизнь государства. Как и свои природные ресурсы, так и эту огромную темную массу Бразилия пока не задействует – ни в производстве, ни в потреблении товаров. Вот он – гигантский резерв на будущее, одна из множества еще не реализованных, потенциальных сил этой удивительной страны.

Эта копошащаяся во мраке аморфная масса, которая большей частью безграмотна и по уровню жизни находится где-то очень близко к абсолютному минимуму, в культуру если что-то и привносит, то совсем мало, но над ней воздвигается, постоянно развиваясь и расширяя свое влияние, мелкая буржуазия, сельский средний класс: служащие, небольшие предприниматели, торговцы, ремесленники, то есть представители самых разных профессий, работающие в городе или на фазендах. В этом весьма здравомыслящем сословии отчетливее всего прослеживается вполне определенное и сознательное стремление бразильцев жить наособицу, не только сохраняя, но и творчески преобразуя многие старые колониальные традиции. Заглянуть в их повседневный быт затруднительно, так как им чужда демонстративность: существует это сословие очень просто и незаметно, можно сказать, втихомолку, потому как три четверти его жизни проходят, в полном соответствии с нашим старинным европейским укладом, в семейном кругу. Собственный дом (а лишь в Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу недавно стали появляться многоэтажные здания и вместе с ними сама идея наемного жилья) ненавязчиво образует своего рода оболочку, которая окружает истинное ядро бытия – семью. Как правило, дом этот невелик: в нем один, максимум – два этажа, и от трех до шести комнат; лишенный претенциозности и украшательств, он ничем не выделяется среди других домов на той же улице и внутри обставлен так просто, что для празднеств и гостей в нем места нет. Если не брать в расчет три-четыре сотни семей, принадлежащих к «элите», в целой стране невозможно найти ни дорогостоящих картин, ни хотя бы средненьких произведений искусства, ни редких книг, которыми так любит побаловать себя европейский буржуа, – и тут снова обращает на себя внимание извечная бразильская умеренность. Так как дом предназначен только для семьи, он не пытается ослепить фальшивой роскошью и дорогими безделушками. За исключением радио, электрического света и, возможно, ванной комнаты, современное жилище бразильца ничем не отличается от жилища эпохи колониальных вице-королей. То же самое можно сказать и о принятом в этом жилище укладе: здесь по-прежнему бытуют многие патриархальные обычаи прошлого века, которые у нас в Европе – и мы это констатируем едва ли не с сожалением – давно ушли в историю; особенно яростно здешний традиционализм противится ослаблению семейных уз и падению отцовского авторитета. Как и в старых районах Северной Америки, в Бразилии сам собой сохраняется более строгий колониальный менталитет; здесь по-прежнему в ходу обычаи, о которых наши отцы нам только рассказывали со слов своих отцов. Семья в Бразилии всё еще смысл жизни и средоточие силы, с которого всё начинается и к которому всё возвращается. Люди живут и держатся вместе; будни они проводят в узком кругу, а по воскресеньям встречаются с более дальними родственниками; любые решения о профессии и учебе принимаются всей семьей. Внутри семьи отец и муж – абсолютный властелин. Он обладает всеми правами и