Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

это подтвердит любой иммигрант – насилие, всё грубое и садистское, даже в мельчайших проявлениях, бразильцу совершенно чуждо. Он добродушен и незлобив, и в народе есть та почти детская сердечность, которая часто присуща жителям южных стран, но мало где проступает настолько ярко и всеобъемлюще, как в Бразилии. За все проведенные здесь месяцы я ни разу не столкнулся с враждебностью со стороны представителей высших или низших сословий и везде отмечал одно и то же, ныне столь редкое, отсутствие недоверия к чужакам, к представителям других рас и классов. Когда, гонимый любопытством, я, бывало, оказывался в favelas – в этих замечательно живописных негритянских лачугах, которые, словно хлипкие скворечники, гнездятся на скалах посреди города, – меня мучили угрызения совести и дурные предчувствия. Как ни крути, я шел туда как зевака, желая поглазеть на беднейшие слои общества, на примитивную, почти первобытную жизнь людей, которые ютятся в этих глинобитных или бамбуковых хижинах, распахнутых любому бесцеремонному взгляду; самым беззастенчивым образом я собирался лезть в жилища и в сокровеннейшее бытие тамошних обитателей и поначалу ждал, что на меня будут злобно коситься или бросать в спину обзывательства, как в европейских рабочих кварталах. Но в Бразилии всё иначе: для этих незлобивых людей чужак, забравшийся в их трущобы, – желанный гость и почти друг; негр, несущий воду, смеется, сверкая зубами, и помогает тебе взобраться по скользким глиняным ступенькам; женщины, кормящие детей, смотрят дружелюбно и доверчиво. Кто бы ни оказался на противоположном сиденье в трамвае или на прогулочном теплоходе, – будь то негр, белый или метис, – он отнесется к тебе с искренней сердечностью. Среди дюжины здешних рас не заметишь признаков разобщения – ни среди взрослых, ни среди детей. Черный ребенок играет с белым, маленький мулат преспокойно держит за руку негритенка; тут нет ни государственных ограничений, ни частных запретов. В армии, в учреждениях, на рынках, в офисах, магазинах и на рабочих местах люди не разделяются по цвету кожи и происхождению; они трудятся вместе, мирно и дружелюбно. Японцы женятся на негритянках, белые – на мулатках; слово «метис» здесь не ругательство, а констатация факта, и в нем ничего пренебрежительного: классовая и расовая ненависть, эта европейская отрава, здесь не укоренилась.

За необычайную нежность душевного склада, за добросердечность, которой чужды предрассудки и злоба, за неспособность к жестокости – за всё это бразилец расплачивается очень сильной, возможно, даже чрезмерной чувствительностью. По натуре не только сентиментальный, но и ранимый, он обладает весьма специфическим чувством собственного достоинства; его крайне легко оскорбить. Именно потому, что сам он очень вежлив и непритязателен, любую, даже самую мелкую и совершенно непреднамеренную неучтивость он сразу воспринимает как презрение. При этом он не вспыхивает, как, скажем, испанец, или итальянец, или англичанин; он молчит и носит мнимое оскорбление в себе. Здесь часто можно услышать один и тот же рассказ: есть в доме служанка – черная, белая или мулатка; девушка чистоплотная, приветливая и спокойная, она не дает ни малейшего повода для жалоб. И вдруг однажды она исчезает; почему – хозяйка не знает и никогда не узнает. Возможно, накануне она в чем-то упрекнула служанку, проявила легкое недовольство – и сама не заметила, как, бросив неосторожное слово или чуть повысив голос, глубоко оскорбила девушку. Та не протестует, не жалуется, не ищет ссоры. Молча собирает вещи и тихо уходит. Не в обычае бразильца оправдываться и требовать оправдания, жаловаться и яростно спорить. Он просто отступает внутрь себя; это его естественная защита, и такое тихое, подспудное, молчаливое сопротивление встречается здесь на каждом шагу. Ни один человек не станет повторять приглашение или просьбу, если однажды вы их отклонили, пусть даже в наиучтивейшей форме; ни один продавец в магазине, если вы колеблетесь с покупкой, не будет вас уговаривать; и эта скрытая гордость, эта самолюбивая чувствительность пронизывает даже самые низшие, самые бедные слои общества. В то время как в богатейших городах мира, таких как Лондон и Париж, да и в южных странах полно попрошаек, в этом краю, где «голытьба» – не метафора и не преувеличение, милостыню почти никто не просит; и это объясняется не какими-то суровыми запретами, а гипертрофированной чувствительностью бразильского народа, который даже самый вежливой отказ воспринимает как оскорбление.

Эта деликатность чувств, это отсутствие всякой горячности представляется мне самым типичным качеством бразильца. Для того чтобы испытывать довольство жизнью, людям здесь не нужны бурные, страстные переживания и видимые, вещественные успехи. Неслучайно спорт, суть которого в конечном итоге сводится к тому, чтобы обогнать и победить ближнего, и который отчасти повинен в том, что жестокость и бездуховность среди нашей молодежи только растут, в этом климате, больше располагающем к отдыху и неспешному наслаждению, не приобрел той абсурдной значимости, какая придается ему у нас. Оголтелые страсти и бешеный разгул, которые в наших так называемых цивилизованных странах в порядке вещей, здесь полностью отсутствуют. То качество южан, которому Гёте радостно удивлялся во время первой поездки в Италию – что они не ищут непрерывно материальных или метафизических целей в жизни, а наслаждаются самой жизнью, мирно и вальяжно, – свойственно, к счастью, и бразильцам. Они не хотят всего и сразу, им чужда алчность. Переброситься словечком после работы или между делом, выпить кофе, выйти на прогулку свежевыбритым и в начищенной обуви, радоваться своему дому и детям – этого для них зачастую достаточно. Всякое представление об уюте и счастье здесь неразрывно связано с этой кроткой безмятежностью. Именно поэтому управлять Бразилией всегда было относительно легко: и Португалия обходилась лишь небольшим военным контингентом, и нынешнее правительство редко прибегает к силе и насилию, чтобы поддерживать здесь мир и порядок. Самые разные социальные группы и классы живут в стране бок о бок, не испытывая взаимной ненависти, – всё благодаря миролюбию и независтливости, которые внутреннее присущи бразильцам.

Эта нехватка настойчивости, эта нежадность и непорывистость, на мой взгляд, одна из главных добродетелей бразильского народа, однако в экономическом, в достигаторском смысле – скорее изъян. По коллективной производительности Бразилия значительно уступает Европе и Северной Америке, и еще четыреста лет назад Аншиета отмечал тормозящее влияние, которое неизбежно оказывает на местных жителей здешний расслабляющий климат. Однако нельзя сказать, что эта низкая производительность вызвана ленью. В сущности, бразилец – отличный работник. Он смышлен, всё схватывает на лету и работает засучив рукава. Его можно научить чему угодно, и эмигранты из Германии, привозящие в страну новые и зачастую довольно сложные производства, в один голос хвалят сметливость и увлеченность, с