Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

Обзор бразильской культуры

Вот уже четыреста лет в огромной реторте этой страны кипит и бродит человеческая масса, постоянно перемешиваясь и дополняясь новыми компонентами. Можно ли считать этот процесс завершенным, стала ли многомиллионная масса людей самостоятельной формой, самобытной сущностью, новой субстанцией? Существует ли на сегодняшний день то, что можно назвать бразильской расой, бразильским народом, бразильской душой? Что касается расы, гениальнейший знаток бразильской нации, Эуклидис да Кунья, давно дал на этот вопрос исчерпывающий ответ, прямо заявив: «Não há um tipo antropológico brasileiro» – «бразильской расы не существует». Раса, если вообще пытаться использовать этот сомнительный термин, который сейчас употребляется к месту и не к месту и скорее может служить условно-обобщающим понятием, означает тысячелетнее единство крови и истории, тогда как у истинного бразильца дремлющие на подкорке воспоминания, доставшиеся ему от пращуров, воскрешают миры сразу трех континентов: европейские берега, африканские деревушки и американские джунгли. Превращение в бразильца – это не просто адаптация к климату, природе, духовным и пространственным условиям страны, а прежде всего трансфузия крови. Большая часть населения Бразилии – за исключением позднейших переселенцев – представляет собой продукт смешения, существующий во всех мыслимых и немыслимых разновидностях. Мало бразильцам трех отечеств – Европы, Африки и Америки, – каждый из этих слоев тоже многослоен. Европейский первопроходец здешних мест, португалец XVI века, сам не может похвастаться однородностью и чистотой расы: в его жилах течет кровь иберийских народов, римлян, готов, финикийцев, евреев и мавров. Коренное население страны, в свою очередь, тоже распадается на две совершенно различные расы: тупи и тапуя. Да и негры – из каких только регионов необъятного африканского континента их ни везли! На протяжении веков всё это постоянно смешивалось и перепутывалось, да еще и освежалось благодаря постоянным вливаниям новых кровей. Многочисленные народности, стекающиеся сюда из самых разных стран Европы, а впоследствии (с прибытием японцев) и из Азии, бесконечно множатся и видоизменяются на бразильской земле, непрестанно скрещиваясь и перекрещиваясь. Здесь можно найти любые оттенки кожи, любые физиологические и характерологические нюансы; гуляя по улицам Рио, за час встретишь больше удивительных сочетаний и уже не определимых типажей, чем в других городах – за целый год. Даже шахматы с миллионами возможных неповторяющихся комбинаций – лишь жалкое подобие этого хаоса вариаций, смесей и помесей, на которые расщедрилась за четыре столетия неистощимая природа.

Но несмотря на то, что ни одна шахматная партия не повторяет другую, шахматы всё равно остаются шахматами, так как ограничены определенным пространством и подчинены четким правилам. Аналогичным образом привязанность к определенному пространству и, следовательно, необходимость подстраиваться под одни климатические законы и под общие религиозные и языковые рамки придали бразильцам, несмотря на уникальность их породы, весьма характерные черты сходства, которые век от века проступают всё заметнее. Как галька в стремительном потоке шлифуется тем глаже, чем дальше и дольше катит ее река, так через общую жизнь и постоянную перетасовку всех этих миллионов людей стираются жесткие грани их индивидуального происхождения, а сходство и общность растут. Этот процесс постоянного уподобления через постоянное смешение всё еще продолжается, и окончательная форма, которая должна стать итогом этого развития, пока не в полной мере сложилась и закрепилась. Однако бразилец любого сословия и звания уже несет на себе отчетливый и весьма специфичный отпечаток национальной самобытности.

Попытки вывести характерные черты бразильской натуры из какого-либо туземного источника обычно оказываются фальшивыми и притянутыми за уши. Самое типичное свойство бразильца – именно то, что у него нет никакой истории (или, по крайней мере, она очень коротка). Его культура не основана, как у европейских народов, на древних традициях, уходящих корнями в мифические времена, и не хранит, как у перуанцев и мексиканцев, память о доисторическом прошлом собственной земли. И пусть даже за последние годы бразильская нация немало приобрела благодаря оригинальному комбинированию и собственным стараниям, опорные элементы ее культуры полностью импортированы из Европы. И религия, и обычаи, и вся внешняя и внутренняя форма жизни миллионов и миллионов людей ничем – или почти ничем – не обязаны здешней почве. Все культурные ценности привезены из-за моря на всевозможных кораблях, будь то португальские каравеллы былых времен, парусные суда или современные пароходы, и никакие благонамеренно-честолюбивые усилия так и не смогли ни изыскать, ни измыслить мало-мальски существенного вклада голых аборигенов-людоедов в бразильскую культуру. Не существует ни доисторического бразильского эпоса, ни прабразильской религии, ни древнебразильской музыки, никаких пронесенных через века народных легенд и хотя бы самых наивных зачатков народно-художественных промыслов; там, где в национальных этнографических музеях с гордостью демонстрируются тысячелетние образцы самобытной письменности и ремесла, у бразильцев – пустота. Против этого факта не помогают никакие исследования и расследования, а когда сегодня люди пытаются объявить бразильские танцы, такие как самба или макумба, исконно бразильскими, они лишь коверкают и приукрашивают реальную картину: эти пляски и обряды принесли сюда негры – вместе с цепями и клеймами. Точно так же и самые древние образцы прикладного искусства, обнаруженные на территории Бразилии, – расписные глиняные сосуды с острова Маражо, – имеют небразильское происхождение; нет никакого сомнения, что они созданы представителями других рас, вероятно, перуанцами, которые приплыли по Амазонке на этот остров, расположенный в ее устье, и то ли привезли посуду с собой, то ли изготовили ее здесь. Волей-неволей приходится смириться с непреложным фактом: ни в архитектуре, ни в какой-либо другой сфере изобразительного искусства нет ничего культурно-самобытного, что уходило бы корнями во времена до колониальной эпохи, дальше XVI или XVII веков, и всё самое прекрасное в соборах Баии и Олинды, с их золотыми алтарями и резной мебелью, безусловно представляет собой наследие португальского, иезуитского стиля и почти ничем не отличается от аналогичных красот в Гоа или в метрополии. Как ни пытайся нащупать какую-то историю раньше того дня, когда здесь причалили первые европейцы, – рука хватает вакуум, пустоту. Всё, что сегодня мы можем назвать или признать типично бразильским, – это не самобытное созидание, а творческое преломление европейской культуры через призму местной природы, климата и людей.

Сейчас это типично бразильское уже настолько определено и индивидуализировано, что с португальским его больше не спутаешь, хотя родство, даже родительство, португальской культуры по-прежнему ощутимо. Эту зависимость бессмысленно отрицать. Португалия дала Бразилии три основополагающие для становления нации вещи: язык, религию и уклад; дала