Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

условий «трудового договора» и из-за того, что предприниматели, не удовлетворенные получаемыми от каучука прибылями, продают этим несчастным, заточенным в «зеленой тюрьме» джунглей, необходимые им товары и продовольствие, задирая цены в четыре-пять раз. Тот, кто хочет в деталях прочувствовать ужас тех дней, может прочитать прекрасный роман Феррейры ди Каштру, который описывает этот позорный эпизод бразильской истории с замечательной реалистичностью. Работа seringueiro ужасна: прозябая в убогой хижине, в дремучем лесу, вдалеке от всякой морали и человечности, он должен с помощью ножа и мотыги пробиваться через заросли к каучуковым деревьям, отмечать их, сцеживать смолу и выпаривать каучуковое молочко; много раз в день seringueiro ходит туда-обратно по изнурительной жаре, а потом, после того, как он проработает так несколько месяцев, его, обессиленного и трясущегося от лихорадки, бессовестно обсчитает наниматель и, потребовав возместить расходы на перевозку и обобрав при покупке продуктов, еще и оставит должником. А попытка сбежать от «трудового договора» – так красиво называется эта форма рабства – приведет лишь к тому, что его, как раба былых времен, настигнет вооруженная охрана и заставит работать дальше в цепях.

Однако благодаря этой беззастенчивой эксплуатации рабочих, благодаря торговой монополии и растущему год от года мировому спросу прибыли увеличиваются фантастическими темпами. Словно бы история Вила-Рики и Вила-Реала – золотых городов XVIII века, возведенных в глухом захолустье с поспешной пышностью и бессмысленной расточительностью, – повторяется в XIX-м. Белен процветает, а в тысяче миль от побережья вырастает Манаус – совершенно новый город, стремящийся превзойти Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу и Баию богатством и великолепием. Посреди джунглей возникают асфальтированные проспекты, банки и дворцы с электрическим освещением, роскошные особняки и универмаги, крупнейший и самый помпезный театр Бразилии, который обходится не менее чем в десять миллионов долларов. Всё купается в деньгах. Двести долларов тратятся как шиллинг, а самые изысканные предметы роскоши прибывают из Парижа и Лондона на больших пароходах, которые всё чаще и чаще курсируют по Амазонке. Все спекулируют, все торгуют каучуком, и, в то время как деревья истекают соками, а в «зеленой тюрьме» джунглей сотнями и тысячами гибнут seringueiros, целое поколение в районе Амазонки наживает на жидком золоте баснословные состояния, как их предки – на золотых приисках Минас-Жерайса. Государство с этой прибыльной торговли имеет свою выгоду, и каучук по стоимости экспорта бешеными скачками приближается к кофе; широкое распространение автотранспорта открывает бескрайние перспективы. Еще десять лет – и Манаус станет не только самым богатым городом страны, но и одним из богатейших в мире.

Однако этот сверкающий пузырь лопается так же быстро, как надулся. Его коварно прокалывает один-единственный человек. Молодой англичанин, посредством взятки ловко обошедший государственный запрет на вывоз Hevea brasiliensis, тайком переправляет в Англию не менее семидесяти тысяч семян этого дерева, где их сначала высаживают в ботанических садах Кью, а потом перевозят на Цейлон, в Сингапур, на Суматру и Яву. Это подрывает бразильскую монополию, а конкуренции страна не выдерживает. На методично обустроенных плантациях Малайских островов, где каучуковые деревья стоят километровыми шеренгами, словно строй гренадеров, собирать смолу получается куда быстрее и легче, чем в глухом лесу, где к каждому дереву сначала нужно прорубить дорогу. Как всегда, устаревшее, самопальное бразильское производство уступает более эффективной, более современной организации.

Спад происходит с лавинообразной стремительностью. В 1900 году Бразилия производит 26 750 тонн каучука, тогда как Азия – всего лишь какие-то жалкие четыре тонны. В 1910 году Бразилия всё еще впереди: 42 000 тонн против 8 200 тонн у азиатов. Но уже в 1914 году Азия вырывается вперед: 71 000 тонн против 37 000 тонн у Бразилии, и с этого времени падение только ускоряется. В 1938 году Бразилия производит всего 16 400 тонн, тогда как одни только Малайские острова – 365 000, голландская колония – 300 000, Индокитай – 58 000 и Цейлон – 52 000 тонн. И даже эти несчастные 16 000 тонн продаются гораздо дешевле, чем раньше. Театр в Манаусе больше не принимает на своей сцене труппы ведущих европейских театров, как в былые времена; богатства тают, мечта о жидком золоте исчерпана. Очередная экономическая фаза подходит к концу, выполнив тайную миссию – вдохнуть жизнь и энергию в спящую провинцию и теснее связать ее торговыми и транспортными узами со всей остальной страной.

Таким образом, к концу XIX века вновь исполняется внутренний закон бразильской эволюции: легко соблазняясь мгновенной выгодой от одного товара, страна нуждается в крахе, чтобы перестроить производство, и все эти циклические кризисы скорее способствуют, чем вредят ее разностороннему развитию. Последнее крупное перепрофилирование, которое Бразилии довелось пережить, совершается не по произволу мирового рынка, а по собственной воле страны – в соответствии с законом 1888 года, который окончательно упраздняет рабство.

На первых порах это становится для экономики шоком – настолько сильным, что Бразилия даже свергает императора. Многие негры, опьяненные новообретенной свободой, покидают свое захолустье и устремляются в города. Предприятия, которые приносили прибыль только за счет бесплатной рабочей силы, закрываются, владельцы плантаций теряют вместе с рабами значительную часть капитала, а поскольку они и без того уже с трудом выдерживали конкуренцию с современными автоматизированными методами производства, сельское хозяйство и кофейные плантации оказываются на грани разорения. И вновь раздается старый, хорошо знакомый клич: «Рабочие руки! Сюда! В Бразилию! Люди! Сюда! Любой ценой!». Правительство, которое ранее придерживалось в этом вопросе политики laissez-faire[89], то есть занимало пассивную, безразличную позицию, принимается систематически стимулировать иммиграцию, привлекая переселенцев из Европы и Азии. До эпохи кофе Бразилия знала лишь одну волну крестьян-иммигрантов. Еще в 1817 году король Жуан с помощью европейских вербовщиков привлек в страну две тысячи швейцарских колонистов, основавших город Нова-Фрибургу; следом за ними в 1825 году в Риу-Гранди-ду-Сул прибыла группа немцев, и по мере того, как немецкая диаспора разрасталась, достигнув в конце концов численности сто двадцать тысяч человек, в южных регионах Бразилии, таких как Санта-Катарина и Парана, стали возникать закрытые немецкие поселения; однако все эти переезды происходили так или иначе по собственной инициативе иммигрантов или через посредничество вербовщиков. Только теперь, с развитием новой крупной и доходной отрасли и с отменой рабства, государство – в первую очередь провинция Сан-Паулу – начинает поощрять иммиграцию активнее, чем прежде, финансируя из собственных средств путешествие неимущих через океан и предоставляя земельные наделы всем, кто готов заняться сельским хозяйством. В самые проблемные годы эти субсидии доходят до десяти тысяч наличными в год; однако теперь, когда путь в Бразилию проторен и двери распахнуты, народ