Зверь в моем замке - Элейн Торн

— Через месяц ждём в нашем замке, отпразднуем помолвку! — крикнул Эдмунд, когда Корвейские уже садились в карету.

—Непременно! — ответил граф, и впервые за долгое время Лианна увидела на его лице нечто похожее на улыбку.

Утром, дорога домой тянулась долго и утомительно.

Серое небо, что с утра затянуло горизонт, к полудню разразилось мелким, нудным дождём. Он барабанил по крыше повозки, стекал по стёклам мутными дорожками, превращал дорогу в вязкое месиво. Колёса увязали в грязи, лошади фыркали и прядали ушами, а кучер то и дело понукал их, щёлкая кнутом. Кавалькада двигалась медленно, гораздо медленнее, чем вчера, и каждый час пути казался двумя.

Изольда, закутанная в меха, дремала в углу повозки, и её голова ритмично покачивалась в такт ухабам. Лианна сидела напротив, глядя в окно на проплывающие мимо холмы — серые, размытые дождём, похожие на старые акварели, с которых сошла почти вся краска. Она думала об Эйнаре. Нет, она запретила себе думать об Эйнаре. Но мысли возвращались, как волны к скалам, — снова и снова, неумолимо. Принц. Коронация. Невеста. Слова всё ещё звенели у неё в голове, и она повторяла про себя, как заклинание: «Пусть будет счастлив. Я тоже должна жить дальше».

К вечеру дождь усилился. Ветер гнал по небу рваные тучи, и когда кавалькада наконец миновала ворота Вороньего Гнезда, уже стемнело. Замок встретил их мокрыми стенами и воем ветра в бойницах — привычная, угрюмая музыка дома. Во дворе, несмотря на поздний час, горели факелы, и слуги бросились принимать лошадей и багаж.

Граф, спешившись, коротко кивнул домочадцам и удалился в свои покои, даже не поужинав, — старая рана ныла в сырую погоду. Седрик, насквозь промокший, но довольный, бросил поводья конюху и отправился в зал — ему не терпелось выпить чего-нибудь согревающего. Изольда, опираясь на руку служанки, прошествовала в восточное крыло, жалуясь на мигрень.

Лианна поднялась к себе. В спальне было тепло и тихо. Служанка, как всегда, всё приготовила: в камине потрескивал огонь, на столике у кровати стоял поднос с ужином, накрытый льняной салфеткой. Лианна скинула мокрый плащ, стянула сапоги и опустилась в кресло у огня, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью.

Она приподняла салфетку. На подносе стояла миска густой похлёбки из бычьих хвостов, ещё горячей, ломоть ржаного хлеба с маслом и горшочек печёных яблок с мёдом. Простая, сытная еда — никаких пиршественных изысков, никаких запечённых гусей. Лианна ела медленно, глядя на огонь, и с каждым глотком тепло разливалось по телу, прогоняя холод дороги.

Она думала о том, как странно: ещё вчера она сидела в незнакомом саду и плакала под яблоней, а сегодня — дома, в своей спальне, и мир кажется почти прежним. Почти. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось внутри. Может быть, она всё-таки отпустила его — или, по крайней мере, попыталась.

Эльза, зашедшая забрать поднос, тихо спросила:

— Что то нужно еще, леди Лианна?

— Нет, спасибо, — ответила она. — Устала только.

— Это ничего. Поспите — и всё пройдёт. Завтра воскресенье, можно поспать подольше.

Лианна слабо улыбнулась, поблагодарила и, когда дверь за Эльзой закрылась, легла в постель. Простыни были прохладными, но грелка, заботливо положенная служанкой, согревала ноги. За окном шумел дождь и рокотало море. Лианна закрыла глаза и заснула без слёз.

Ночью Лианне приснился Эйнар.

Он был таким, каким она его запомнила: белые волосы, рассыпавшиеся по плечам, голубые глаза, глубокие и чистые, как горные озёра, и та особенная, звериная грация в каждом движении. Он стоял в Лунном Чертоге — она сразу узнала этот зал по колоннам из живых деревьев и серебряному пламени, что горело без дыма. Но теперь он был не один. Рядом с ним стояла женщина — высокая, с серебряными прядями в чёрных волосах, в плаще из волчьей шерсти. Королева. Она протягивала Эйнару корону, сплетённую из дубовых ветвей, и он принимал её — спокойно, с достоинством, как человек, который знает своё место в мире. А потом он повернулся к Лианне и произнёс — тихо, одними губами: «Лиан». И она проснулась.

За окном занимался серый осенний рассвет. Море шумело внизу, чайки кричали над скалами, и в камине ещё теплились угли. Лианна лежала, глядя в потолок, и сердце её колотилось так, будто она только что бежала вверх по лестнице. Сон был таким ярким, таким настоящим, что ей казалось: протяни руку — и коснёшься его волос. Но рука тянулась в пустоту.

Она заставила себя встать. Умылась ледяной водой из кувшина, оделась и спустилась к завтраку. В малой столовой было тихо и пусто: граф, утомлённый поездкой, ещё не выходил из покоев, Изольда велела подать завтрак в постель, а Седрик, вероятно, отсыпался после вчерашнего. Лианна в одиночестве съела овсяную кашу с мёдом, выпила травяной отвар и отправилась искать Кайла.

Она нашла его во дворе, у конюшни. Он стоял, прислонившись к деревянной балке, и вертел в руках какой-то пергамент. Вид у него был странный — не радостный и не печальный, а скорее озадаченный, как у человека, который только что узнал нечто важное и ещё не решил, как к этому относиться.

— Кайл? — окликнула она.

Он поднял голову. Увидел её — и на мгновение его лицо осветилось той прежней, мальчишеской улыбкой, которую она так хорошо знала.

— Лианна. — Он шагнул ей навстречу. — Ты вернулась. Я скучал.

— Я тоже, — ответила она и вдруг поняла, что это правда. Она действительно скучала по нему — по его надёжности, по его спокойствию, по тому, как он смотрел на неё. — Что это у тебя?

Кайл протянул ей пергамент. Документ был написан каллиграфическим почерком, с гербовой печатью и подписью королевского нотариуса.

— Вчера приезжал поверенный, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно он сам до конца не верил в то, что говорил. — Привёз завещание моего отца. Оказывается, он оставил мне... поместье.

Лианна пробежала глазами строки. В завещании значилось, что сэр Олдрик из Окриджа, погибший много лет назад в северном походе, завещал своему единственному сыну Кайлу небольшое поместье с земельным наделом в восточной части графства. Документ был составлен по всем правилам, заверен королевской печатью и не оставлял сомнений: Кайл больше не был просто оруженосцем, живущим из милости. Отныне