АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

думаю, узнаю, куда путь держит. И пошел. Он через слободу прошёл, потом мимо базарных рядов, и свернул с Мещанской в узкий проулок. Там дома-то все с высокими заборами, с улицы и не видать ничего. Я за угол прятался, потом к забору приник.

Гришка перевёл дух, и я жестом указал ему на табурет. Мальчишка присел, но говорил всё так же торопливо, глотая слова:

— Дошел он до дома нотариуса Кутяпова. Пошарпанный такой дом, не скажешь сразу, что там нотариус квартирует. Только если с проулка к нему подойти, то меня сразу бы заметили, так я через соседний проход пробрался, а там как раз окно приоткрыто. Я и заглянул.

Я слушал, подавшись вперед. Отругать бы Гришку за такую опасную самодеятельность, но ведь и впрямь важное что-то ухватил…

— И что ты услышал? — спросил он.

— Кутяпов, как только он зашел, из конторы своей всех выставил, — продолжил Гришка и покосился на сверток в моих руках. — Голос у него тихий, но мне все слыхать было. Штырь с порога говорит: «Дарью арестовали. Выполнять ее поручения сейчас опасно». Кутяпов сперва вроде не поверил: «Как арестовали? Кто? Недоразумение какое-то». А Штырь ему: «Нет, никакой ошибки. Своими ушами слышал. Емельянов к ней в участок помчался, защитничек…». И тут Кутяпов… — Гришка запнулся, прищурившись, словно силясь вспомнить в точности, — Кутяпов не расстроился, а наоборот. Он так это… с облегчением выдохнул. И говорит: «Что ж, туда ей и дорога. Значит, пора…». А потом как будто спохватился и добавил: «Ты вот что, голубчик, ступай к Морозову. Скажи ему эту новость».

Я положил пироги на стол, не отрывая взгляда от Гришки. С одной стороны мне хотелось оплеуху ему выдать, шпиону малолетнему, с другой — накормить и выдать премию за безошибочное чутье.

— А Штырь ему на это, — продолжил Гришка, — с кровожадностью такой, что аж страшно стало: «Припугнуть? Чтоб не мудрил?» А Кутяпов его осадил: «Никаких угроз. Будь сладким, как сироп. Понял? Не пугай. Нам с тобой не ссоры нужны, если хотим этого петушка ощипать. Ступай к нему и расскажи расскажи про Дарью. Только тихо».

— И что дальше?

— Штырь говорит: «Понял, сделаю». И зашагал к двери. Я уж думал, всё, конец подслушке, ан тут Кутяпов его окликает: «Не пугай, понял? Сычева наши люди отыскать не смогли, сгинул где-то. А если теперь и Дашка его пропала, то к кому, думаешь, он на поклон пойдет, а?» А Штырь тогда и говорит: «Голова ты, Кутяпа!» И вышел. Я еле успел от окна отползти, за бочкой схоронился. А Кутяпов ещё какое-то время по комнате ходил, насвистывал. Ей-богу, насвистывал, будто у него праздник.

— Да не смотри ты так на пироги, лопай давай, — сказал я.

— Так это же ваши, барин… — смутился Гришка.

— Я только что из-за стола, — усмехнулся я. — Сейчас еще компота тебе налью. Холодный уже, да все едино вкусный.

Гришка сцапал один из пирогов и вцепился в него зубами.

— Ты кому-нибудь ещё об этом рассказывал? — спросил я, когда он прикончил первый пирог и схватился за второй.

— Нет, — тот замотал головой. — Сразу к вам.

— Правильно, — кивнул я. — И никому не говори. И вот еще что… Ты бы по улицам не слонялся зря. Оставайся у меня, мамка тебя не потеряет?

— Не, — мотнул головой Гришка, и на лицо его словно тень набежала.

— Ну? — я скрестил руки на груди и прислонился к краю стола. — Что ещё?

Гришка вздрогнул и смутился.

— Да ничего, барин. Все я уж сказал.

— Врешь, — ровно ответил я, не повышая голоса. — У тебя еще до того, как ты про Кутяпова заговорил, лицо было такое, будто тебя что-то гложет. Случилось что?

Мальчишка заерзал, закусил губу.

— Да ну… Дело-то не барское. Пустое.

— Ничего не пустое, раз ты тревожишься, — я чуть смягчился, но не отвел взгляда. — Ты чуть головы не лишился, и боишься про семейное сказать?

— Мамка у нас одна. Батя два года как сгинул, — начал он глухо. — На барже ходил до Астрахани, да не вернулся. Так что мы втроем: мамка, я и Нюрка. Нюрке пять годков. Мамка белье стирает на постоялом дворе, я вот… — он мотнул головой, — подрабатываю где придется. Жили ничего, пока тетка Лукерья, сестра батина, не объявилась.

Я слушал внимательно, не перебивая.

— А тут вдруг на прошлой неделе является. Говорит, мол, батя ей перед смертью весточку передал, будто наш домишко ей отходит. Мол, за долги. А какие долги? Врет она все. Просто хочет нас выжить, дом ей приглянулся. И теперь, слышно, бумагу какую-то составила, через писаря у управы. И грозит, что нас с мамкой на улицу вышвырнет.

Гришка замолчал, стиснув картуз так, что костяшки побелели.

— А дом ваш? — спросил я. — На чье имя записан? Крепость есть?

— Дом-то еще дедов, — Гришка пожал плечами. — А бумаги… Да кто ж в слободе бумаги хранит? Все на честном слове. Дед при царе Горохе строил, ему, сказывали, и бумага была, да сгорела в пожар. А нынче поди докажи.

— Значит, и у тетки твоей бумаги нет, — подытожил Аркадий. — Если только она не подделала.

— Вот и я говорю! А она, змея, уже к приставу ходила, плакалась. И писарь ей за полтину какую-то выписку сделал. Теперь мамка ночами ревёт, боится, что и впрямь выгонят.

Я задумался. Дело, на первый взгляд, было простое, но, как всякое дело о собственности без бумаг, на деле могло обернуться затяжной тяжбой. Если дом строил дед Гришки, и семья жила в нем открыто, не скрываясь, более двадцати лет, то можно говорить о давности владения. А тетка, явившаяся ниоткуда с липовой весточкой от «бати», могла претендовать лишь на то, что сумеет доказать.

— Скажи своей матери, пусть завтра ранним утром ко мне придет, — произнес я. — Только пусть не боится. Никаких денег за это я с нее не возьму. Но пусть захватит все, что у нее есть: старые письма, квитанции, может, свидетелей вспомнит, кто знал ее свекра и отца.

Гришка часто заморгал, будто не верил своим ушам.

— Так вы поможете, барин?

— Помогу, — кивнул я и, чуть помолчав, добавил с легкой усмешкой. — Но с одним условием, впредь не лазить по ночам к разбойникам без моего ведома. Идет?

Гришка вскочил, едва не уронив табурет.

— Идет! — выпалил он, и его лицо расплылось в радостной улыбке. — Вот те крест, барин, все исполню!

В конторе меня встретила тишина. На вешалке одиноко висело пальто Павла Ефимовича. Осипа не было. В воздухе пахло сургучом, бумажной пылью и почему-то аптекой