АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— Да. Ему. — Никита бросил взгляд на дверь, в которую ввалился какой-то подвыпивший горожанин. — Он умеет слушать, черт его дери. Смотрел на меня с таким уважением, задавал вопросы, хвалил за точность. Говорил, что наконец-то видит перед собой настоящего борца, а не болтуна. Что он давно искал человека, который готов довести дело до конца. Он предложил свою помощь — связи, деньги, надежное укрытие. Я, как последний дурак, поверил.

Он замолчал, и тишина длилась долго. Новый гость принялся громко требовать пива.

— А утром, — продолжил Никита сдавленным голосом, — я проснулся с головой как чугунная гиря. Помню, что мы пили за успех. Много пили. А потом — провал. Очнулся у себя в нумере, уже в сумерках. На столе пустой графин, опрокинутая рюмка. И ни бумаг, ни карты, ни записной книжки. А Сычев растворился, как не было.

Он снова отхлебнул кваса, даже не поморщившись.

— Теперь я понимаю, что он сделал. Либо продал мой план жандармам, чтобы выгородить себя, либо… либо оставил себе, чтобы использовать позже, когда я буду не нужен. В любом случае меня ищут. Я это чувствую. Вчера возле моего дома крутился какой-то тип в гороховом пальто. Сегодня у трактира — другой, но взгляд тот же. Я не спал в своей квартире уже пять ночей. Ночевал где придется. У извозчика на сеновале, в ночлежке у реки, один раз в часовне, под лавкой.

Он коротко рассмеялся, и смех этот был похож на всхлип.

— А теперь слушай главное, — Никита снова подался вперед, и глаза его загорелись фанатичным огнем. — Я не отступлю. План остался у меня вот здесь. — Он постучал себя по виску. — Каждая деталь, каждое окно, каждый поворот. Я могу повторить его без бумаг. И я это сделаю. Даже если за мной следят, даже если Сычев предал, даже если жандармы уже знают мое имя. Я должен это сделать. Понимаешь? Должен.

Он схватил меня за плечи и встряхнул, словно пытаясь передать мне свою решимость.

— Мне нужен помощник, — зашептал он прямо мне в лицо. — Не на самом деле, не на выстреле. Просто прикрытие. Кто-то, кто постоит на углу, подаст знак, если что-то пойдет не так. Кто-то, кому я могу доверить… последнее слово. Если меня схватят, чтобы ты знал, где лежит штуцер и кому передать записку. Сможешь? Не сейчас, не говори ничего. Просто подумай.

Он отпустил меня и встал, пошатнувшись.

— Мне пора, — сказал он. — Нельзя оставаться на одном месте больше двух часов. Если решишь, приходи. Скажем, завтра в полдень у старой пристани, у третьего пакгауза. Я буду ждать. Если нет… — он осекся, махнул рукой. — Тогда прощай. И постарайся, чтобы тебя не видели рядом со мной.

Он сделал шаг к двери, но обернулся и облокотился руками на стол.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо произнес он. — Я до сих пор не знаю, кто меня предал. Может, Сычев. А может, кто-то, о ком я и подумать не мог. И от этого хочется то ли выть, то ли стрелять прямо сейчас, в этот дождь, в эту грязь… — Он не договорил, отпрянул и бросился к двери почти бегом.

Я долил себе кваса и разломил в пальцах баранку. Разговор с Никитой оставил у меня странное послевкусие. Я понятия не имел, насколько реальным был его план. И способен ли он привести его в исполнение. Но зато точно знал, где именно находятся сейчас его бумаги. Черту он еще не переступил. Просто вбил себе в голову, что должен это сделать, чтобы доказать… Проклятье! Я сжал пальцы, и баранка рассыпалась в ладони на мелкие крошки. Бывший однокашник Аркаши только что сообщил мне, что планирует убить человека! Но еще я видел в нем юного дурака, который собирается испортить себе жизнь навсегда. Себе и своей семье. И шансов спасти его у меня чертовски мало… Вот если только…

Я покинул «Квасную» и быстрым шагом направился в сторону пристани. Днем здание «Волжского берега» производило чуть менее роскошное впечатление, но это все еще была лучшая гостиница во всей губернии. Отец Никиты был в городе человеком известным и даже влиятельным. А Никита — его единственный сын и наследник. Ему восемнадцать, официально он еще несовершеннолетний. Вот только не для уголовного, а тем более политического суда. За то, что я собирался сейчас сделать, Никита вряд ли меня когда-то простит.

Я сообщил портье, что мне нужно поговорить с хозяином. Маявшийся от безделья портье проводил меня на второй этаж и указал на дверь с табличкой «Николай Карлович Кочкин». Кабинет помещался на втором этаже, окнами во двор, и был обставлен с давящей тяжеловесной роскошью. Темные дубовые панели, персидский ковер, массивный стол с бронзовым чернильным прибором. Над креслом висел портрет покойной жены хозяина, худощавой дамы с темными глазами, в которых угадывалось сходство с Никитой.

Кочкин-старший стоял у окна, заложив руки за спину. Он был высок, сухопар, с седыми висками и холодными серыми глазами, которые редко меняли выражение. Говорили, что он умеет считать деньги быстрее, чем его конторщики.

— Вы тот самый молодой человек, которого мой сын именует своим другом, — произнес он вместо приветствия. — Я вас помню. Вы приходили к нам в гимназии, на рождественские вечера. Кажется, вы тогда запустили хлопушкой в инспектора.

Я остановился посреди кабинета.

— Это был не я, — сказал я спокойно. — Но я взял вину на себя.

— Значит, вы умеете брать на себя чужую вину, — Кочкин-старший обвел меня взглядом с ног до головы. Его серые глаза смотрели на меня с холодным, оценивающим вниманием. — Это качество, которое я в людях ценю. Или опасаюсь. Зависит от обстоятельств. Итак, зачем вы пришли? Уверен, не затем, чтобы вспоминать гимназические шалости.

Я выдержал его взгляд.

— Я пришел поговорить о вашем сыне.

Кочкин едва заметно поморщился, как человек, услышавший предсказуемую фразу.

— О Никите? — Он отвернулся к окну. — Что ж, говорите. Вероятно, он снова ввязался в какую-нибудь историю? Должен денег? Оскорбил чью-то дочь? Вступил в тайное общество? У него богатый репертуар.

— Хуже, — сказал я. — Ему грозит каторга. Или виселица.

Кочкин-старший не шелохнулся. Только пальцы, сцепленные за спиной, сжались сильнее.

— Если вы пришли просить денег, чтобы выкупить его из очередной беды, то это бесполезно. Я уже дважды платил. В третий раз не стану. Мальчик должен наконец отвечать за свои поступки.

— Речь не о деньгах, — я шагнул ближе. — Речь о деле, которое уже у жандармов. О плане покушения.