АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

Теперь Кочкин-старший обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то темное.

— Покушение? — произнес он медленно. — Вы понимаете, о чем говорите? Это не кража коврижек с лотка. Это… политическое преступление.

— Именно поэтому я здесь. — я встретил его взгляд прямо. — Ваш сын прячется, ночует где придется. Но главное, он намерен осуществить план. Без бумаг, без сообщников, в одиночку. Он будет ждать меня завтра в полдень, чтобы я помог ему. Я не пойду. Но если его не остановить, он сделает это сам. И тогда уже ничто его не спасет.

Кочкин-старший долго молчал. Затем подошел к столу, тяжело опустился в кресло и сцепил пальцы перед лицом.

— Чего вы хотите от меня? — спросил он тихо. — Чтобы я запер его в подвале? Увез за границу? Сдал властям?

— Я хочу, чтобы вы спасли ему жизнь, — сказал я. — Есть способ. Единственный, который может сработать. Объявить его сумасшедшим.

Кочкин-старший поднял бровь.

— Поместить в лечебницу, — продолжал я. — Если жандармы уже завели дело и объявили розыск, это, возможно, бесполезно. Но если ваши связи позволят, если врачи подтвердят невменяемость… то его не отправят на каторгу. Его будут лечить. А это шанс. Тот самый, единственный.

— Вы предлагаете мне упечь сына в сумасшедший дом? — В голосе Кочкина-старшего впервые прорезалась эмоция. Горькая, почти издевательская усмешка. — И вы называете это спасением?

— Он выглядит безумным, — твердо сказал я. — Любой, кто увидит его сейчас, подтвердит. Он заговаривается, шарахается от теней, говорит о слежке, не спит ночами. Его речи лихорадочны и бессвязны. Если его задержат у пакгауза, он начнет рассказывать о плане, о предательстве, о человеке в гороховом пальто. И жандармы не увидят разницы между бредом и признанием. А если вы сумеете представить его как душевнобольного до того, как они его найдут, у него появится шанс.

Кочкин-старший поднялся. Он был бледен, и в его лице впервые проступило сходство с сыном. Та же острота скул, та же лихорадочная складка у рта.

— Вы требуете от меня чудовищного, молодой человек, — он обошел стол и встал напротив меня, возвышаясь надо мной. — У меня один сын. Один. И вы предлагаете отправить его к сумасшедшим? Запереть за решетку, пусть и больничную? Вы знаете, что делают с такими в наших лечебницах? Вы знаете, как там пахнет, как кричат за стенами?

— А вы знаете, как пахнет каторга? — тихо спросил я. — Или веревка?

Кочкин-старший вздрогнул и отступил на шаг. Впервые за весь разговор он отвел взгляд.

— Я не прошу вас любить меня, — продолжал я. — Я не прошу прощения за то, что пришел с этим. Я знаю, что это жестоко. Но ваш сын идет на гибель. Сегодня, завтра, через неделю, но он сделает то, что задумал. И тогда его не спасут ни ваши деньги, ни связи, ни даже губернатор. Единственное, что может остановить его, это стены лечебницы. И единственный, кто может устроить это так, чтобы не было скандала, вы.

Кочкин-старший молчал. Он стоял, опершись рукой о край стола, и смотрел в пол. Я видел, как тяжело он дышит, как на виске бьется жилка.

— Вы же его не знаете, — произнес он наконец глухо. — Вы думаете, я холодный деспот, который держал мальчика в ежовых рукавицах и требовал только успехов. Возможно, так и есть. Но я его люблю. Люблю с того самого дня, как он родился. Я давал ему все: лучших учителей, лучшие книги, свободу… слишком много свободы, как теперь понимаю. И что из этого вышло? Он возненавидел меня. Возненавидел все, что я построил. Он считает меня лавочником, торговцем, который не способен понять его высоких идей. А теперь вы говорите, что я должен смириться и… сдать его.

Он поднял глаза, и теперь в них было только растерянное отчаяние.

— Скажите честно, — голос Кочкина-старшего сорвался, — у него есть хоть какой-нибудь шанс? Хоть один? Если я не сделаю того, что вы предлагаете?

— Если он реализует план — нет, — я покачал головой. — Если его возьмут с планом в голове, но без бумаг, возможно, сошлют на поселение. Но вы знаете, как умирают на каторге. Ваш сын не выдержит и года.

Кочкин-старший закрыл глаза.

— Уходите, — прошептал он.

— Николай Карлович…

— Уходите, — повторил он сдавленно. — Я услышал вас. Идите.

Я помедлил, затем шагнул к двери, но остановился, положив руку на латунную ручку.

— Завтра в полдень, — сказал я негромко. — Если вы решитесь, пошлите людей к третьему пакгаузу. Он будет там. И он будет ждать, что я приду.

Я отворил дверь.

— Постойте, — раздалось за спиной.

Я обернулся. Кочкин-старший стоял все в той же позе, но теперь смотрел прямо на меня, и в его серых глазах была пугающая решимость. Совсем как у его сына меньше часа назад.

— Вы сегодня пришли и сказали мне то, чего я боялся услышать всю жизнь. Мой сын безумец. И, видимо, это я сделал его таким, — он медленно выпрямился. — Я сделаю то, о чем вы просите. Но Богом клянусь, если вы хоть в чем-то солгали, если это ловушка, если вы используете моего сына… я найду вас. И вам не понадобятся жандармы, чтобы исчезнуть.

Я выдержал его взгляд.

— Я не солгал, — сказал я. — И я не предам.

Кочкин-старший кивнул коротко.

— Тогда идите. И молитесь, чтобы вы были правы.

Я посмотрел на Волгу, уже частично освободившуюся от льда, но серые глыбы упрямо сковывали центр реки. Я поежился, поднял воротник и направился обратно в контору.

— Телегу! Живо! — услышал я знакомый голос и отскочил за черный ствол липы. Только сейчас сообразил, что выбрал дорогу мимо дома на Марьином Спуске. Без особой задней мысли, просто шел, куда ноги повели, а опомнился, когда почти повернул за угол. Но голос Морозова меня остановил. Я выглянул из-за дерева.

Морозов, в этот раз с бородой и пузом и в бобровой шубе, стоял на крыльце, нетерпеливо топая носком сапога. Телега выехала со двора. Морозов взобрался на облучок, поправил цилиндр и бросил короткий взгляд на окна второго этажа, где жила Анна.

Дворник щелкнул поводьями, телега скрылась за поворотом, и улица опустела. Я замер. Морозов с дворником только что уехали. Значит в доме осталась только Анна. И это отличный шанс поговорить с ней и узнать, не подписывала ли она каких-нибудь бумаг и спланировать, как ее вызволить.

Дорогу в дом я теперь знал. Правда, в этот раз