АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

шума. Медленно и осторожно я приподнял крышку люка и выглянул наружу. Сад был пустым и безжизненным. Только из окон дома падали отблески тусклого света. Видать, Пелагея пришла подавать постояльцам ужин. Я выбрался наружу, пригнувшись пробрался через щель между оранжереей и забором. Собака Сытиных глухо заворчала, но лай не подняла. Еще несколько шагов, калитка, и вот я снова на улице. Темнота еще была не кромешной, на площади фонарщик зажег почти все фонари, на крыльце Клуба приказчиков толпились шумные завсегдатаи. Я зашагал к дому, но по дороге вспомнил, что так и не зашел к Александру Сергеевичу, хотя обещал. Час еще был не поздний, но какие-либо действия по делу Анны мне все равно сейчас не предпринять. Это может насторожить Морозова.

Так что, не дойдя до дома, я свернул на Ильинку.

Я поднялся на второй этаж знакомого дома и потянул за ручку звонка у квартиры Александра Сергеевича. За дверью послышались торопливые шаги, легкая возня, и на пороге возникла Анюта.

Я увидел ее впервые и сразу понял, отчего Глафира Никитична так за неё болела. Девушка была худенькая, со строгим, почти иконописным лицом, на котором выделялись большие серые глаза и тонко очерченные, чуть прикушенные губы. Одета она была просто, но опрятно: тёмное платье, белый передник. В руке она держала полотенце, будто ее и вправду оторвали от какого-то хозяйственного дела.

— Здравствуйте, — проговорила она, чуть запинаясь. — Вы, верно, Аркадий Ильич?.. Прошу вас, проходите. Александр Сергеевич вас ждет.

Я шагнул в прихожую. Здесь все осталось по-прежнему. Та же вешалка, те же калоши у двери, та же ромашковая, едва уловимая сухость воздуха. Но появилось и новое. Из кухни пахло свежезаваренным чаем, печеным луком и чем-то сладким, сдобным. В комнате горела лампа под зелёным абажуром.

Александр Сергеевич сидел на диване, закутанный в плед. Не лежал, а именно сидел — прямой, с аккуратной повязкой на голове, сменившей прежние бинты. При виде меня лицо его оживилось, и он сделал движение подняться, но тут же поморщился.

— Сидите, ради бога, сидите, — я поспешно подошел и осторожно пожал его протянутую руку. — Вы, я вижу, уже воюете с болезнью по всем правилам.

— Болезнь сдает позиции, — он усмехнулся и показал на стул напротив. — Доктор аж головой качал. Рана затягивается много скорее, чем он предполагал. Говорит, теперь все дело в покое и регулярных перевязках. А покой у меня, как видите, под надежным командованием.

Анюта, прошедшая за мной, смутилась и принялась поправлять скатерть, хотя та лежала безупречно.

— Полно вам, Александр Сергеич, — тихо проговорила она. — Вы лучше чаю гостю налейте.

— Непременно, — он кивнул. — Анюта, будь добра, организуй нам вазочку того постного варенья из черноплодной рябины, что ты принесла от Глафиры Никитичны. Оно, скажу тебе по секрету, лучше всяких капель.

Девушка улыбнулась краешком губ и выскользнула на кухню. Я проводил ее взглядом и повернулся к Александру Сергеевичу.

— Я не помешал? Вечер, наверное, у вас по расписанию — настой, покой, сон…

— Покой и сон от меня не уйдут, — он отмахнулся. — А вот разговор с живым человеком — лучшее лекарство. Особенно когда есть что обсудить. Вы, говорят, тут таких дел наворотили, что у нас вся улица только о вас и судачит.

Он подался вперёд, и в его глазах блеснул тот самый живой, цепкий интерес, с каким он, бывало, слушал в конторе самых запутанных клиентов.

— Ну-с, рассказывайте. Про дворника Кузьмича, про его «расписку», про то, как вы его на каторгу сослали в воспитательных целях. Глафира Никитична заходила намедни, но она так размахивала руками, что я половину пропустил от смеха.

Я рассмеялся и начал рассказывать. Сначала вполголоса, потом все увлеченнее. О том, как мы с учителем Семёновым разыграли перед Кузьмичем сцену в стиле прокуратуры, как тот бросил топор и ввалился с покаянным видом, как хозяйка едва не задохнулась от сдерживаемого смеха. Александр Сергеевич слушал, не перебивая, только иногда вставлял: «А ловко!», «Ну-ну!», «Ох, шельмец!». Анюта неслышно вошла с чайным подносом, поставила на стол, но сама села на краешек стула и тоже слушала, не сводя с меня огромных, блестящих в полумраке глаз.

— А как вы ему про Сибирь-то живописали — неужели не перепугались сами? — спросил Александр Сергеевич, когда я дошел до самого драматичного места.

— Признаться, поначалу было не по себе, — я усмехнулся. — Но когда я представил, как этот детина вымогает у вдовы рубли, а у сироты — поклоны, весь страх как рукой сняло.

Анюта вдруг тихо, но очень твёрдо произнесла:

— Вы, Аркадий Ильич, за меня заступились, как за родную. Я вас уж и не знаю как благодарить. В церкви за вас молилась. И у Иверской свечку поставила.

Она замолчала, опустив глаза, и её щёки порозовели. Александр Сергеевич мягко кашлянул, пряча улыбку.

— Свечка — это хорошо, — сказал он. — Но вы, Анюта, ему еще варенья положите. Он, поди, с утра по городу носится, как заяц, ни сесть, ни поесть.

Я поблагодарил, и на некоторое время в комнате воцарилась тишина, легкая, какая бывает только за вечерним чаем, когда люди уже не боятся молчать. Лампа тихо шипела, в печи догорали угли, за окном, в синих сумерках, проступали огни уличных фонарей. Я взял чашку, вдохнул запах чая с душицей, отпил. Анюта положила мне на блюдце горку тёмного варенья, и я, не удержавшись, съел ложку прямо так, без хлеба. По-домашнему, как бывало в детстве.

— А все-таки, — произнес Александр Сергеевич, откидываясь на подушки, — вы, Аркадий Ильич, растете. Из простого письмоводителя прямо-таки в присяжные поверенные на выезде.

— Слишком быстро бегаю для солидного юриста, — усмехнулся я.

— В нашем деле, друг мой, главное — не усидеть, — он вдруг серьезно посмотрел на меня. — Ох, как мне уже не терпится делом заняться! Раз уж я теперь здесь, может занесешь мне бумаги по делу Анны Захаровны?

Я переглянулся с Анютой. Она чуть качнула головой, но я и без этого понял, что рано.

— Александр Сергеевич, — я поставил чашку, — дело никуда не убежит, вы им обязательно займетесь. Но именно через недельку-другую, не раньше.

Он вздохнул, с шутливой досадой коснулся своей забинтованной головы.

— Умеете вы, молодой человек, обращаться с пожилыми юристами. Приходите и вместо сочувствия говорите: сидите, мол, досиживайте. Ну-ну.

Анюта поднялась, подошла к нему и ловко поправила плед.

— Вот и я вам то же говорю, Александр Сергеевич. А вы все спорите. Оттого и доктор сердится.

— Николай Степанович — деспот, — проворчал он, но видно было, что ворчит он любя. — А ты ему потакаешь.