АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— До окна — можно, — милостиво согласилась Анюта, и в ее голосе послышалась строгая забота, с какой молоденькие сиделки говорят с капризными пациентами. — Только чтобы кресло рядом стояло, и в теплом пледе.

Я смотрел на них, и на душе у меня было удивительно тепло. В этой квартире, где еще недавно жило застарелое одиночество вдовца, теперь было уютно и по-домашнему. Фикус, который я недавно поливал, стоял посвежевший, с блестящими листьями. На подоконнике появился новый росток герани в горшочке.

Я засиделся до тех пор, пока Александр Сергеевич не начал клевать носом. Тогда я поднялся, поблагодарил за чай и, попрощавшись, вышел на улицу и направился домой.

Утро только еще занималось, когда в дверь флигеля робко постучали. Стук был тихий, неровный, будто человек сомневался, стоит ли тревожить. Но я как раз оделся и раздумывал, приготовила Анфиса уже завтрак, или еще нет.

Я открыл дверь. На пороге, кутаясь в серый шерстяной платок, стояла невысокая женщина лет сорока, с бледным, усталым лицом и темными кругами под глазами. В руках она сжимала узелок с чем-то съестным. А за спиной ее с бдительным видом маячил Игнат.

— Простите ради Христа, барин… Аркадий Ильич, — заговорила она тихо и быстро, кланяясь. — Я мать гришкина, Прасковья Егоровна. Гришутка говорил, вы велели к полудню в контору прийти. А я уж подумала, к полудню мне на поденку, никак не отпроситься. Вот и решилась спозаранку, пока хозяйка не хватилась. Уж не прогневайтесь.

— Полно, — я посторонился, пропуская ее внутрь. Кивнул Игнату, что, мол, все нормально. — Никакого греха в том нет. Проходите, присядьте. Утро, конечно, раннее, но для дела самое время.

Прасковья Егоровна вошла, стараясь ступать неслышно, и присела на самый краешек стула, пряча узелок под ноги. В свете свечи лицо ее казалось еще более измученным, но глаза живые и умные.

— Вы расскажите мне все по порядку, — попросил я, усаживаясь напротив и берясь за перо. — И не бойтесь, что говорите не так. Тут все важно: имена, года, кто что видел и кто что слышал.

Прасковья Егоровна вздохнула, поправила платок и начала — сначала сбивчиво, потом всё увереннее:

— Дом-то наш еще свекор мой покойный, Аким Прохорыч, строил. Своими руками, почитай, и ставил. Он у нас из государственных крестьян был, потом в мещане выписался. Дом тот в слободе, у Пятницкого спуска, о двух оконцах да с огородом. Свекор-то, упокой Господи, помер давно, еще до того, как я за Павла, сына его, вышла. А Павел мой… — голос ее дрогнул, — третий год как пропал. Ушел с артелью на барже до Астрахани, и с концом. Ни весточки, ни слуху.

Я записывал, изредка поднимая глаза.

— А Лукерья когда объявилась?

— По осени, аккурат как дожди пошли, — она поджала губы. — Явилась, как снег на голову. Она Павлу-то сестра двоюродная, дочь дяди Ермила. Только она уже давно в городе не живет, все больше по уезду мыкалась, а то и в губернию уезжала. И вот явилась. И говорит, будто Павел ей перед смертью дом отдал. А откуда про смерть-то узнала, не сказывает. Мол, люди сказали, что Павла нет, а раз он ей дом завещал, так, значит, съезжайте.

— А завещание? — я поднял бровь. — Она его показывала?

— Да какое там! — Прасковья Егоровна всплеснула руками. — Никакой бумаги у нее нет. Она все на словах. Говорит, Павел при свидетелях ей дом обещал. А свидетели то ли умерли, то ли уехали. И все у нее «люди добрые видели, люди сказывали». А сама уже у писаря выправила какую-то подорожную, что она, мол, наследница.

— Так, — я отложил перо и потер переносицу. — А вот скажите, Прасковья Егоровна, кто за дом городской налог платил? Есть ли квитанции?

Женщина оживилась.

— Так я и платила, барин! Как Павел пропал, так я каждый год в управу и ношу. У меня и квитанции в сундуке лежат. Я их берегу пуще глаза. Там, правда, неграмотная я, но мне сосед, дьякон от Пятницкой церкви, помогал читать. В бумагах тех написано: «с вдовы мещанской Прасковьи Егоровны Коноваловой за домовладение»…

— Вот как! — я подался вперёд. — Значит, в городских книгах вы значитесь как владелица?

— Выходит, так, — она неуверенно кивнула. — Только я в этих бумагах не сильна. Мне дьякон-то и говорит: «Ты, Прасковья, не бойся, это тебе за дом квитанция, значит, ты и есть хозяйка».

Я встал, прошелся к окну, за которым небо начинало сереть. Потом обернулся:

— Вот это, Прасковья Егоровна, и есть ваша главная защита. Если вы платили налог, да еще и в документах городской управы указаны как владелица домовладения, то Лукерье придется не просто болтать, а доказывать, что дом не ваш. А доказать это при живых платежных бумагах и без завещания почти невозможно.

— Правда? — в глазах Прасковьи Егоровны вспыхнула надежда. — Так что же мне делать-то?

Я вернулся к столу, подвинул к себе чистый лист и, обмакнув перо, начал писать.

— Я сейчас составлю прошение в городскую управу, — сказал я. — Суть такова: вы, вдова мещанская Прасковья Егоровна Коновалова, просите оградить ваше владение от неправомерных притязаний гражданки Лукерьи… как ее по батюшке?

— Да какая она гражданка, — фыркнула женщина. — Лукерья Ермиловна Томилина.

— Пусть будет Лукерья Ермиловна Томилина, — я продолжал писать. — Вы укажете, что дом принадлежал вашему свекру, затем перешел к вашему супругу, а после его безвестного отсутствия вы продолжаете платить подати и открыто владеть домом. А гражданка Томилина никаких прав на дом не предъявляла и документов не имеет.

Прасковья Егоровна слушала, затаив дыхание, и мелко крестилась.

— А еще вот что, — я поднял палец. — Если она снова явится и начнет вам угрожать, не вступайте с ней в перебранку. Скажите: «Поговорим через управу. Я бумагу подала». И все. А если полезет буянить — сразу к приставу. Поняли?

— Поняла, барин, — выдохнула она. — А сколько я вам должна? У меня, правда, с собой только…

— Уберите, — я мягко, но твердо остановил ее руку, потянувшуюся к узелку. — Ничего не надо. Считайте это благодарностью за то, что вы воспитали такого смышленого сына. Мы с ним в расчете. А бумагу эту я передам сегодня же писцу, чтобы заверил копию. И прошение в управе от вашего имени пусть зарегистрируют. Вот только расписаться вам надо. Крестик поставить. Сумеете?

— Крестик-то сумею, — она слабо улыбнулась. — Слава Богу, с малолетства приучена, где крест, там и я.

Я пододвинул ей лист и указал место.