АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— Не трагичнее, чем у других, — проворчал он. — Хотя, признаю, иногда ночами я мечтаю о столичных выставках.

— А что если ваши фотографии помогут раскрыть настоящее преступление? — продолжал я, обернувшись. — Что если ваши снимки станут не просто карточками в архиве, а судебным доказательством, вещественной уликой? Представьте: в окружном суде присяжные разглядывают ваши фотографии. Прокурор поднимает их высоко, чтобы зал видел. И все газеты, все репортеры — «Саратовский вестник», «Казанский листок» — напишут: «Снимки, сделанные господином Штерном, помогли раскрыть преступление века». Ваша фамилия прогремит по всему Поволжью!

Он замер, не донеся ложку до рта. В глазах его что-то дрогнуло.

— Прокурор… суд… — пробормотал он. — Это, конечно, лестно. Но вы забываете, что у фотографа в провинции есть еще одна обязанность — молчать. Молчать и снимать.

— Молчать — да, — согласился я. — Но подумайте о другом. Эти двое скоро окажутся на свободе. Они рано или поздно придут к вам. Им тоже нужны документы, паспорта, фотографии. Придут к вам, как к единственному фотографу. Подумайте, что лучше — прислуживать им или помочь нам отправить их на каторгу, где им самое место.

Фотограф поставил стакан. Руки его заметно дрожали.

— Вы умеете убеждать… — произнес он, глядя на меня поверх пенсне. — У вас дар адвоката. Вы бы преуспели в столице. Но вы просите слишком многого. Я не святой, но у меня есть принципы.

— Принцип, который защищает преступников? — тихо спросил я.

Фотограф молчал. Долго молчал, так долго, что я уже думал, что он уснул. Но вот он поднялся, подошел к шкафу в углу, большому, из темного дерева, с множеством ящичков, и выдвинул один из них.

— За последнюю неделю я сделал только две фотографии для Германа Петровича, — сказал он. — Один был худощавый франт с дьявольскими усиками, а вторая — томная дамочка с лицом порочной мадонны…

— Григорий Богданович, вы нам невероятно помогли! — воскликнул Митяй.

— Я еще не согласился, — буркнул фотограф, глядя в открытую коробку. — Отпечатать копии — это уже соучастие в… в чем вы там участвуете? В частном расследовании, которое, между прочим, с юридической точки зрения очень сомнительная штука.

— Григорий Богданович, — начал я, — Нам очень нужны отпечатки. Только с ними мы сможем действовать дальше. И, поверьте, когда это дело будет раскрыто, вы не пожалеете. Вы будете гордиться.

— Гордиться, — повторил он. — Знаете, в молодости я мечтал снимать только то, что красиво. Пейзажи, натюрморты, красивых женщин. А снимаю паспортные карточки для городовых, купеческих вдов и преступников для уголовных дел. И вот теперь вы мне предлагаете гордиться тем, что я помогу отправить кого-то на каторгу.

— Да, — сказал я твердо. — Именно. Потому что справедливость важнее эстетики.

Фотограф посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевел взгляд на Митяя. Затем на пластинки в коробке. И вдруг, совершенно неожиданно, расхохотался своим лающим смехом.

— Ох, господи! — воскликнул он, отсмеявшись. — Делать нечего! Так и быть. Будет вам два отпечатка. И денег не возьму. Потому что, если возьму, то это будет уже не помощь правосудию, а уголовщина, платить за нарушение доверия. А так… так это, считайте, я по доброте душевной, в порыве гражданских чувств. Глядишь, на суде зачтут. Или хотя бы в некрологе напишут: «Помог разоблачить преступников, несмотря на профессиональную этику». Только, чур, господа, никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не должен узнать, что эти снимки от меня. Клянитесь!

— Клянусь, — сказал я.

— Клянусь, — сказал Митяй.

— То-то же. Тогда ступайте в приемную, ждите. Только не топчите ковер! У меня ковер персидский, почти что настоящий. И не трогайте ничего руками. Везде химикаты. И закройте дверь плотнее. И не подглядывайте в окна. И вообще…

Он бормотал, уже скрывшись в темной комнате, служившей ему лабораторией. Через минуту оттуда донесся звон стекла, плеск жидкости и ворчание.

Мы с Митяем переглянулись. Он усмехнулся, покачал головой.

— Ловко ты его, Аркадий, — проговорил он. — Я уж думал, что я все дело испортил только.

— Без тебя он бы мне даже дверь не открыл, — усмехнулся я, хлопнув приятеля по плечу.

Через полчаса дверь лаборатории отворилась. Господин Штерн появился на пороге с двумя мокрыми листами фотобумаги в деревянных щипцах. Он торжественно встряхнул ими в воздухе.

— Готово! — объявил он. — Принимайте. Только имейте в виду, бумага еще влажная. Не кладите в карман, пока не высохнет. И не перегибайте. И не смотрите на свет слишком долго, а то выцветет. И…

— Спасибо, Григорий Богданович, — прервал я, принимая отпечатки. — Вы нас очень выручили.

— Вы, конечно, это запомните, — проворчал он. — А теперь уходите. У меня сеанс через два часа, нужно подготовиться. Придет купчиха Голованова с собачкой. Собачку буду снимать. Надеюсь, она не укусит. Меня в прошлый раз уже кусал бульдог, и я имел с ним беседу…

— Подождите, — прервал его я. — Еще только один вопрос очень конфиденциального характера.

— Ну? — нахмурился Штерн.

Надежды на полноценный ответ было мало, но я не мог пропустить мимо ушей его фразу про шулеров в Клубе приказчиков.

— Григорий Богданович, вы сказали одну фразу, которая не дает мне теперь покоя, — сказал я. — Вы упомянули о шулерах в клубе приказчиков… Скажите, это было для красного словца, пересказ слухов, или вы в этой истории лицо, лично заинтересованное?

Фотограф вздрогнул, потом замер и медленно повернулся ко мне.

Глава 18

— Вы слишком любопытный молодой человек, — сказал он, приглаживая растрепанную бороду. Но вид у него при этом был такой, словно ему не терпится на самом деле что-то рассказать. Какую-то историю, которая жжет его изнутри. Только он не хочет выкладывать все вот так сразу. Он хочет, чтобы его поуговаривали. Убедили.

Я посмотрел на Митяя. Тот уже ерзал от нетерпения и поглядывал на часы.

— Слушай, Митяй, я вижу, что тебе пора, — сказал я. — Иди уже, а то Герман Петрович будет сердиться без своего молока. А я… — я повернулся к Штерну. — Григорий Богданович, а вы можете сделать для меня фотокарточку? Обычный портрет для паспорта.

Штерн прижал ладонь к груди и изобразил глубочайшее потрясение.

— Для паспорта! — повторил он трагическим тоном. — Вы, молодой человек, приходите ко мне, к художнику, к мастеру светописи, и просите «обыкновенную фотографию для паспорта»! Это всё равно что прийти к Рафаэлю и попросить покрасить забор! Или к Шекспиру — сочинить объявление о пропаже кошки!

— Но ведь вы снимаете для паспортов, — резонно заметил я.

— Мне и правда