АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— Паспортная карточка — это тоже портрет, — театральным тоном сказал фотограф. — Лицо человека, его судьба, его характер. Иной раз посмотришь на такое лицо — и спать не можешь. А вы говорите «обыкновенная».

Он прошёлся по комнате, зачем-то поправил портьеру, смахнул пыль с кресла.

— Впрочем, для вас, так и быть, сделаю. Но учтите, у меня тариф. За паспортный портрет — три рубля. Две карточки, кабинетный формат, наклеенные на паспарту. Это без ретуши. С ретушью — четыре.

— Почему так дорого? — спросил я. — В Нижнем, говорят, снимают за рубль.

— В Нижнем! — фыркнул он. — В Нижнем снимают бездушные ремесленники, у которых проявитель из мочи и лунного света. А у меня, батенька, коллодион отменный, эмульсия свежая, пластинки английские! И потом, у меня единственное заведение в городе. Монополия, если вам угодно. Закон спроса и предложения. Не нравится — поезжайте в Нижний.

— Хорошо, — согласился я, понимая, что торговля сейчас идет не за фотографию. — Три рубля.

Он деловито засучил рукава, подошёл к камере и принялся крутить какие-то винты.

— Садитесь, — велел он, указав на кресло с резной спинкой перед ширмой с Альпами. — Нет, не туда. Правее. Ещё правее. Вот. Теперь снимите котелок. В паспорт снимаются без головного убора. Гм… волосы у вас, батенька, торчат. Сейчас.

Он подскочил ко мне, вынул из кармана маленький гребешок и быстрым движением пригладил мне вихор.

— Так что там за история с клубом приказчиков? — нейтральным тоном спросил я.

— С каким еще клубом? — спросил он, взглянув мне в лицо из-под руки. — Ах да, с клубом… Знаете, молодой человек, я не должен бы вам такое рассказывать…

— По секрету, а? — я заговорщически подмигнул. — Между нами, а?

— Ну вот, опять вы говорите эти слова! — Штерн всплеснул руками и спрятал гребешок. — Так-то лучше. Теперь плечи разверните. Не так резко. Голову чуть выше. Подбородок опустите. Взгляд сюда, в эту точку, над объективом. И, ради бога, не делайте такое лицо, будто вас ведут на эшафот. Думайте о чём-нибудь приятном. О весне. О девушке. О жареном гусе.

Он извлек откуда-то железный штатив с упором для головы, поставил его позади кресла и закрепил затылочный держатель.

— Это еще зачем? — спросил я, косясь на холодный металлический обруч, упиравшийся мне в затылок.

— Чтобы вы не шевелились. Выдержка, знаете ли, не мгновение. Если дернетесь, выйдете смазанным, как привидение. А зачем паспорту привидение? Сидите смирно и не спорьте. Так вот… Клуб приказчиков… Вот этот человек, фотокарточку которого вы мне заказали…

— Сычев? — спросил я.

— Да-да, Сычев, — покивал фотограф, настраивая что-то в своем аппарате. — Он ведь мне знаком. Я его знаю… с прошлой весны. Он, можно сказать, мой постоянный клиент.

Он накрыл камеру чёрным платком, нырнул под него и затих. Слышно было только его дыхание и легкое поскрипывание матового стекла.

— Так, — донеслось из-под платка, — фокус на носу. Нос у вас, батенька, характерный. Таким носом хорошо сниматься в профиль. Но для паспорта нужен анфас. Анфас скучнее, но закон есть закон. Не шевелитесь!

Он вынырнул, подошёл к окну, что-то поправил в занавеске. Затем отодвинул ширму с Альпами чуть в сторону и снова скрылся под платком.

— Готово! — объявил он наконец. — Сидите как сидите. Сейчас приготовлю пластинку.

Он исчез в тёмной лаборатории, и до меня донеслось звяканье стекла, бульканье жидкостей и его громкий и отчетливый голос.

— Этот господин, заказывал у меня портреты. Иногда по одному в неделю, иногда реже. Очень странная коллекция, знаете ли. Он приводил людей, усаживал их в кресло с бокалом вина, и все они имели крайне удрученный вид. Я бы даже сказал, похоронный. А когда я полюбопытствовал у него, то он отшутился, что, мол, это его особая коллекция, которую он про себя называл «Клуб проигравшихся».

— И у вас остались пластинки? — спросил я.

Штерн замолчал. Минуты через три он вернулся, бережно неся перед собой деревянную кассету с фотопластинкой. Лицо его было сосредоточенным, движения плавными.

— Внимание, — произнес он, вставляя кассету в камеру. — Сейчас я сниму крышку с объектива. Вы должны сидеть совершенно неподвижно. Даже не дышите. Ну, дышите, конечно, но тихо. И смотрите на меня, но не на объектив, а чуть выше. Вот сюда, на мою левую бровь. У меня бровь выразительная, с нее не собьетесь.

Он выпрямился, взял в руку чёрный колпачок объектива, замер.

— Приготовились… Раз… два… три… четыре… пять…

Щелкнул колпачок, возвращаясь на объектив. Штерн выдохнул, будто сам только что позировал.

— Все. Можете расслабиться. Но не вставайте, пока я не скажу. А то сглазите.

Он вынул кассету и снова скрылся в лаборатории. На этот раз оттуда доносились уже другие звуки. Плеск, звон, шипение.

— Разумеется, нет, — с некоторым возмущением продолжил фотограф из своей лаборатории. — Этот господин потребовал, чтобы фотокарточки существовали в единственном экземпляре. Я, конечно же, пообещал, что никаких копий я делать не буду. Но он не поверил. И потребовал от меня отдать ему негативы тоже.

— И вы отдали? — спросил я.

Он опять замолчал, тишина нарушалась только алхимическими звуками из лаборатории и голосами просыпающегося города за окном.

— Он был… убедителен, — проговорил фотограф, споткнувшись на последнем слове. Потом запахло резко, эфиром пополам с нашатырем, и наступила тишина. Я сидел в кресле, все еще не шевелясь, хотя фотограф меня уже не видел.

Наконец Штерн появился, держа в руке мокрую стеклянную пластинку. Он поднес ее к свету, присвистнул.

— Ну-с, — сказал он с довольным видом, — негатив вышел отменный. Резкость есть, света в глазах достаточно. Сейчас будем печатать.

Он переложил негатив в ванночку с чистой водой, а сам принялся готовить печатную рамку. Положил лист альбуминовой бумаги, накрыл негативом, прижал стеклом. Затем подошел к окну, распахнул створку и выставил рамку на прямой солнечный свет.

— Копировальная рамка, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Свет делает свое дело. Альбумин темнеет под лучами, и изображение проступает. Это вам не рисование, это чистая физика. Ну и немного магии.

— А когда Сычев приходил к вам в последний раз? — спросил я.

— Сычев? — вскинулся фотограф. — Какой еще Сычев? Я не знаю никакого Сычева, и ничего такого вам не рассказывал!

Минуты три он держал рамку на весу, поворачивая её под разными углами, то приближая к свету, то отдаляя. Наконец, удовлетворенно кивнул, убрал рамку и снова исчез в лаборатории. Через несколько минут вышел уже с двумя небольшими карточками в руках. Они были влажные, с легким фиолетовым отливом.

— Готово! — объявил он торжественно. — Принимайте. Две карточки, как договаривались. Только