АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

— И что в суде? Удовлетворили ходатайство? — спросил я.

— То-то и оно, что да, — Митяй скривился. — И выволочку Герману Петровичу устроили за провокацию и профанацию. Мол, да тебя все на смех поднимут, герой нашелся, бабу изловил…

— Сильно, — я покачал головой. — Но суда же еще не было?

— Неа, — мотнул головой Митяй. — Наш мировой судья в Симбирск уехал по личному делу, так что все рассмотрения через три дня только начнутся. Так Емельянов пытался Никифорову из камеры вызволить, чтобы она, дескать, дома суда дожидалась. Мол, она законопослушная мещанка, никуда не сбежит.

— А Герман Петрович? — прищурился я.

— Ну, он уперся, конечно, — хмыкнул Митяй. — Там таки клочья летели, прямо ух! Емельянов слюной брызгал и ядовитые комментарии свои отпускал, мол, лучше бы настоящих преступников так охраняли…

— Значит, она все еще в камере? — уточнил я.

— Да, — кивнул Митяй. — Только толку с того? Герману Петровичу настрого запретили ее допрашивать. И следствие вести тоже. Мол, по правилам ускоренного рассмотрения, никакого судебного дознания быть не должно. А что мировой судья в Симбирск уехал, так это ничего не меняет. Порешили, что пусть будет и нашим, и вашим. Никифорова останется в камере, но Герман Петрович чтобы носа к ней не совал и расследованием не занимался. Эх, чую я, без взяток там не обошлось…

— Герману Петровичу следствие запретили, но нам-то с тобой нет, — усмехнулся я.

— А что мы успеем за пару-то дней? — вздохнул Митяй. — Нас с тобой и на порог-то никуда не пустят.

— Что-то ты приуныл, Митяй, — я похлопал приятеля по плечу. — Не спал что ли ночь? Очень даже многое мы с тобой можем. Например, добыть свидетельские показания, что Сычев и Никифорова работали в паре. Ты мне вот что скажи. Фотокарточки Сычева и Никифоровой делали?

— Делали, — кивнул Митяй.

— А можно их как-то заполучить? — спросил я.

— Ты шутишь? — Митяй хохотнул и хлопнул себя по лбу. — Если ты про это хотя бы заикнешься, Герман Петрович тебя с лестницы спустит! Чтобы он что-то из дела на сторону отдал…

— Тогда зайдем с другой стороны, — сказал я. — Фотограф у вас штатный или Герман Петрович пользовался услугами стороннего специалиста?

— Ты, ей-богу, с крыльца что ли утром упал? — фыркнул Митяй. — Не выспался я, а ересь всякую ты несешь. Фотограф у нас на весь Заволжск один единственный.

В памяти всплыла вывеска «Художественная фотография Г. Б. Штернъ» и нарисованный серебряной краской дагерротипный аппарат на треножнике.

— Штерн? — спросил я, хлопнув себя по лбу.

— Ага, он, — кивнул Митяй. — Слушай, я вообще выскочил на несколько минут, меня Герман Петрович за молоком отправил…

— Думаю, ничего страшного, если ты чуток задержишься, — я подмигнул. — Тем более, что мы с тобой собираемся работать в интересах следствия.

— Наорет, — обреченно сказал Митяй.

— Сначала наорет, потом похвалит, — усмехнулся я. — А молока на обратной дороге купишь.

— А я-то тебе зачем? — хмыкнул Митяй. — Дорогу до Штерна ты и сам найдешь. Только он в этот час, должно быть, спит еще… С лестницы нас спустит, и вся недолга.

— Митяй, пошевели мозгами, — подмигнул я. — Мне нужно убедить его сделать отпечатки фотографий из уголовного дела. А я для него кто? Какой-то неизвестный малолетка. А вот тебя он знает, как помощника следователя. Скажем, что срочно понадобились еще отпечатки. Рыкнешь для острастки, что, мол, если Герман Петрович сам придет, ему же хуже.

— А деньги? — возразил Митяй, но уже без прежнего пыла. — Так-то наше управление Штерну довольно щедро платит…

— Деньги с меня, — быстро сказал я. — Слушай, мы бы уже сбегали, пока спорим тут. Погнали уже, одна нога здесь, другая там. Сам же говоришь, времени у нас до возвращения мирового судьи. Если он сегодня вернется, то Никифорову нашу отпустит на четыре стороны и еще и в обе щеки расцелует.

— Ладно, убедил, — кивнул Митяй.

Фотоателье господина Штерна помещалось на углу Малой Посадской, в двухэтажном доме купца Гикина. Первый этаж занимала аптека провизора Кноблоха, второй — сам фотограф. Час был ранний, и ставни на окнах обывательских домов только начинали открываться. Заспанный дворник лениво скреб мостовую, и звук его метлы эхом отдавался в тишине.

Мы поднялись по узкой деревянной лестнице с выщербленными ступенями. Пахло кислой капустой, кошками и еще чем-то химическим, отдающим эфиром и аммиаком — верный знак, что мастерская рядом.

Я постучал трижды, уверенно, как будто в руках у нас был ордер на обыск. Тишина. Постучал еще. За дверью послышалось ворчание, шарканье, что-то упало и разбилось, раздалось немецкое ругательство, затем другое, уже русское, совсем непечатное. Наконец дверь приоткрылась на ширину цепочки, и в щель выглянуло заспанное лицо с всклокоченной рыжеватой бородой и пенсне, косо сидящим на носу.

— Не работаем! — прохрипел господин Штерн и попытался закрыть дверь.

Митяй ловко вставил ногу в щель.

— Григорий Богданович, дело государственной важности. Извольте впустить.

— Какое еще дело в восемь утра? Я спал! Я имею право спать! У меня творческая натура, мне нужен покой!

— Впустите, — повторил Митяй тоном, каким его дядя-исправник только что распекал городовых. — Или разговор будет в участке.

Цепочка нехотя звякнула, дверь распахнулась. На пороге в неописуемом халате — бывшем стеганом одеяле с прорезями для рук — стоял Григорий Богданович Штерн, единственный фотограф нашего города, человек лет пятидесяти, с лицом, выражавшим одновременно негодование и любопытство. Рыжеватые волосы торчали в разные стороны, ноги были обуты в разные шлепанцы, один кожаный, другой войлочный.

— Проходите, раз уж разбудили, — буркнул он, отступая. — Только ноги вытирайте. У меня проявитель стоит, свет не люблю. Слишком много света для эмульсии…

Комната была погружена в полумрак, но глаза быстро привыкли. Окна занавешены темной тканью, но один угол занавески отогнут, и через него в помещение лился широкий столб утреннего света. В этом луче стоял высокий деревянный треножник с фотокамерой — монументальным аппаратом красного дерева с латунными креплениями и кожаным мехом, сложенным гармошкой.

Вдоль стен тянулись полки, уставленные бутылями с химикатами, некоторые с наклейками на немецком и русском. Медный кювет для проявления, серебряный шар-отражатель, подвешенный на штанге. От душного и чуть сладковатого запаха слегка кружилась голова.

На дальней стене висели образцы работ фотографа: дамы в кринолинах, купцы с окладистыми бородами, дети в матросских костюмчиках, какой-то господин при эполетах. В углу стояла ширма с нарисованным пейзажем — аляповатые Альпы, озеро и лебеди, расписанные от руки, судя по дрожащей линии, самим хозяином. Тут же были декорации: колонна из папье-маше, кресло с резной спинкой, куда усаживали позирующих, бархатная портьера, лавровое дерево в кадке.

Сам господин Штерн