АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

Дом Веретенникова встретил меня запахом старого дерева и сушеных трав. Из прихожей, заставленной дубовыми сундуками и лосиными рогами, хозяин провел меня в гостиную, и я невольно замедлил шаг, стараясь ничего не задеть.

Это была комната-музей. Стены ее, оклеенные темно-зелеными обоями, почти не просматривались из-за гравюр, карт, полок и витрин. На каминной полке стояли африканские маски из черного дерева, рядом модель парусника под стеклянным колпаком, дальше чучело совы, чучело ежа, а между ними — десятки книг, сваленных вперемешку. Толстые фолианты по минералогии, атласы звездного неба, французские романы с пожелтевшими обложками.

На стене, у окна, висели фотографии в овальных рамках. Я подошел ближе, пока Веретенников гремел чем-то в буфете. Вот Веретенников, совсем еще молодой, с пышными бакенбардами, стоит рядом с каким-то важным господином в цилиндре и с тростью. Я прищурился. Неужели это Тургенев? Рядом другая фотография: Веретенников на палубе парохода, а позади горы, похожие на Кавказ. Еще одна. Он же в белом костюме, с тропическим шлемом в руке, на фоне пальм и какого-то каменного храма.

— Это вы, Платон Ильич? — спросил я, не удержавшись.

Он обернулся, держа в руках коробку с чаем, и улыбнулся смущенно, почти виновато.

— Я, голубчик, я. Было время, когда ноги носили меня по свету, как перышко по ветру. Вот это, изволь видеть, я в Баден-Бадене с самим Иваном Сергеевичем. Мы тогда спорили о спиритизме, он меня едва не поколотил зонтиком.

Все-таки Тургенев. А ведь это было, дай бог, лет двадцать назад, если не больше. Фотографии все были выцветшие, с рыжими подпалинами по краям, и лица на них смотрели из другого времени, как из-под толщи воды.

— А здесь я на острове Цейлон, — продолжал Веретенников, водя пальцем по стеклу. — Там у меня была история с обезьяной, которая стащила у меня сапог. Потом расскажу. А вот это Севастополь, до осады. Мы с приятелем снимали маяк на мысу.

Он рассказывал охотно, но без хвастовства. В его голосе слышалась теплая ностальгия и мечтательность.

— Платоша! Ты опять гостю голову морочишь своими пальмами? — раздался вдруг резкий, но не злой голос из глубины дома.

В гостиную вплыла, стуча тростью, небольшая сухонькая старушка в темно-синем платье с кружевным воротником. Лицо у нее было острое, как у любопытной птицы, глаза маленькие, цепкие, с веселой искоркой. Голова ее слегка тряслась, но это, кажется, не мешало ей двигаться с удивительной для ее лет прытью.

— Дарья Спиридоновна, супруга моя, — представил ее Веретенников, слегка приседая, как перед императрицей.

— Да уж, супруга, — проворчала она, оглядывая меня с ног до головы. — И супруга твоя, Платоша, уж сорок лет как терпит твои африканские маски и чучела. А это, стало быть, и есть тот самый Аркадий Голенев? Ну-ка, ну-ка, подойди к свету.

Я поклонился и подошел. Она прищурилась, поправила очки и вдруг цокнула языком:

— Вылитый отец. Только у Ильи Аркадьевича лоб был шире и усы гуще. А у этот еще мальчишка, молоко на губах не обсохло. Впрочем, для юриста это даже к лучшему, лицо невинное, клиенты доверяют.

Она говорила громко, отчетливо, не стесняясь в выражениях, и я не знал, обижаться мне или смеяться.

— Дарьюшка, ты бы хоть поздоровалась сначала, — вставил Веретенников, но жена отмахнулась.

— Здоровалась я, здоровалась. Ты лучше скажи, есть ли у нас что-нибудь к чаю, кроме вчерашних баранок? Я с утра просила Марфу сходить за сушками, а она вместо этого разнесла по всему городу про твоего лебедя. Вот дура! Из-за нее теперь весь Заволжск под нашими окнами, как в театре.

Она подошла к столу, сдернула с блюда салфетку и недовольно осмотрела угощение.

— Ну, что у нас тут? Варенье крыжовенное, да печенье с тмином, да мед засахарился так, что его топором колоть надо. Этого мало! Аркадий Ильич, вы, я надеюсь, не из тех гостей, что ждут осетров и рябчиков?

— Я вообще не привередлив, Дарья Спиридоновна, — ответил я, едва сдерживая улыбку.

— Вот и славно. Платоша, неси-ка ты наш походный самовар и тот сервиз, что с павлином. Да не тот, что с трещиной, а целый, что мы из Парижа везли. И не спорь.

Веретенников, как послушный мальчик, засеменил в соседнюю комнату. Дарья Спиридоновна, не дожидаясь его, уселась в кресло у окна и жестом указала мне на стул напротив.

— Садитесь, Аркадий Ильич. И не смотрите на моего мужа как на сумасшедшего. Он, конечно, с приветом, но в голове у него еще остались извилины, которые работают лучше, чем у иных молодых. Просто ему скучно в этом городе, вот он и выдумывает себе то лебедей, то кукушек, то поездки в Африку.

— Но фотографии-то настоящие? — спросил я.

— Настоящие, — кивнула она, и в ее голосе на миг прорезалась теплая нотка. — Только все это было давно. Очень давно. Он тогда был другим. И я была другой. А теперь мы, как два старых самовара, стоим на полке и блестим только по праздникам.

В комнату вернулся Веретенников с подносом, на котором громоздились расписной самовар, синие чашки с золотым павлином и вазочка с карамельками, слипшимися в один ком. Он водрузил все это на стол, отдышался и произнес торжественно:

— Вот теперь, господа, можно и о деле. Но сначала — чай. Потому что, как говаривал мой батюшка, на пустой желудок даже мысли скрипят.

Я не стал спорить. Чай у Веретенниковых оказался крепким, с дымком, а крыжовенное варенье неожиданно душистым. Мы сидели у окна, за которым все еще гудела, но уже тише, разочарованная толпа.

Некоторое время я только слушал и поддерживал разговор, приглядываясь к хозяевам дома и не спеша вываливать на них разом все свои дела. Соблазн такой, определенно был. Платон Ильич был, конечно, себе на уме, фигура на политическом небосклоне Заволжска скорее курьезная, чем могущественная, несмотря на громкий титул. Но повлиять на мою судьбу он определенно мог. Но прежде мне хотелось увидеть его реакцию на судьбу невинно пострадавшего на приеме инженера. Когда я заикнулся об этом, Платон Ильич удивленно приподнял брови.

— Признаться, я не очень понимаю вашей обеспокоенности этим человеком, — прохладно сказал он. — Он же планировал покушение! Его документы ясно на это указали!

Тогда я вкратце поведал то, чему оказался свидетелем. Не уточняя, правда, что согласно плану Сычева это именно меня должны были взять с компрометирующими бумагами в руках.

Я закончил рассказ и замолчал, глядя в свою опустевшую чашку. В гостиной стало тихо, только за окном