Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Карло Брилланте

Друга с трудом лишь узнал Эней и окликнул печально[282].

Деифоб еще носит в своем телесном образе, к которому сводится загробное существование человека, признаки увечий, полученных в ночь взятия Трои. Описание ясно дает понять, чему подверглось тело: речь шла о maschalismos – практике, когда убийца после смерти своей жертвы отрезал ей конечности (уши и нос) и подвешивал на шею трупа, чтобы они свисали до подмышек. Изначально целью этой практики было предотвращение ответной реакции мертвого, чтобы тот не мог отомстить своему убийце, но также она могла восприниматься как надругательство над телом[283]. Эней, который не встретил Деифоба в ночь взятия Трои, посчитал, что тот пал в бою, убив множество врагов (ст. 502–504); не найдя тела друга и не сумев похоронить его, он воздвиг кенотаф и выполнял на нем предписанные ритуалы. Эта интерпретация героя, вероятно, отражает древнюю эпическую версию, согласно которой тот пал, защищая собственный дом. Однако Вергилий вспоминает это, только чтобы опровергнуть, и предоставляет самому Деифобу рассказать о том, что произошло на самом деле. Решающую роль в этом сыграли «ужасные злодеяния спартанки» (ст. 511).

Когда троянцы принесли в крепость деревянного коня и праздновали победу, Елена, с виду единодушная с ними, изображая танец, встала во главе троянских женщин на празднике и провела их по всему городу. Достигнув крепости, она принялась размахивать большим факелом (ст. 518 и далее: flammam <…> ingentem), с помощью которого она подала знак грекам, укрытым на соседнем острове Тенедосе, что план удался и что они могут вернуться. Ночью, когда Деифоб, уставший от трудов долгого дня, крепко спал в кровати, она вернулась в его покои, похитила оружие, которое там находилось, включая меч, который Деифоб хранил над головой, и открыла ворота грекам, чтобы они вошли, не встречая сопротивления:

Славная эта жена между тем уносит оружье

Из дому всё – даже верный мой меч, чтовисел в изголовье, —

В дом Менелая зовет, растворяет настежь все двери.

Думала, видно, она угодить любимому мужу,

Тем заставив молву о былых преступленьях умолкнуть.

Что же еще? Ворвался Эолид, подстрекатель убийства,

Вместе с Атридом ко мне…[284].

Весь эпизод происходит под знаком обмана. Одиссей изображен как «эолид», сын Сизифа, согласно традиции, которая представляла его сыном героя, известного своей хитростью[285]. Решающее значение придается двойственности Елены, которая скрывает свое предательство в радости праздника и мнимой солидарности с троянцами. Данный эпизод предполагает осмотрительное использование и продуманный выбор предыдущих версий. Такими средствами была передана полностью отрицательная характеристика персонажа. Сигнал факелом, возможно, уже присутствовал в поэмах цикла. В некоторых текстах, относящихся к периоду поздней Античности (так называемый «роман о Симоне Волхве», который мы рассмотрим позже), мы найдем ту же историю, когда Елена с высоты башни подала сигнал факелом грекам, что план удался. Этот факт интересен тем, что источником этого указан не Вергилий, а Гомер[286]. Может быть, произошла обыкновенная путаница, но также возможно, что в текстах этого периода под именем Гомера скрывались отсылки на поэму эпического цикла[287]. Это предположение подтверждается тем фактом, что, как в «Разрушении Илиона» Арктина, так и в «Малой Илиаде» Лесха такую же роль исполняет другой персонаж – Синон, хотя и другим способом. В первой поэме он тайком пробрался в город и оттуда подал ожидаемый сигнал кораблям; вариант «Малой Илиады» более неопределенный, но, вероятно, сигнал подавался с места погребения Ахилла (следовательно, Синон оставался за стенами)[288]. Однако, возможно, что во второй трактовке было два огненных сигнала: один подавался за пределами, а другой внутри города; в этом случае Елене можно приписать ту же роль, что она исполнила в «Энеиде». Подобная версия действительно встречается в эпической поэме поздней Античности – «Взятие Илиона» Трифиодора. В соответствии с этой версией, пока Синон размахивал факелом у могилы Ахилла, Елена по призыву Афины проделала то же самое из своих покоев[289]. При отсутствии других сведений нет смысла в дальнейших спекуляциях относительно того, что в версии Лесха два сигнала были даны с разными целями. Можно только сделать вывод, что подача светового сигнала грекам, расположившимся на острове Тенедос, была более вероятна с высоты, например, крепости Трои, как это произошло в поэме Арктина. И в этом случае Лесх, скорее всего, расширил эпизод; вряд ли он мог бы опустить традиционный элемент, который имел в рассказе свою функцию.

Выбор этой версии среди других, вероятно, был сделан с целью подчеркнуть предательство женщины, поскольку она обманывает троянцев как раз в тот момент, когда демонстрирует свое единодушие с ними. Однако в эпизоде у Вергилия обман направлен прежде всего на Деифоба, что призвано подчеркнуть двуличие и коварство Елены. Неслучайно в других вариантах, описывающих смерть героя, он умирает в своей постели или во время попытки бегства, но активное участие Елены никогда не упоминается[290]. Персонаж в очередной раз совершает бесчестный поступок с единственной целью – получить немедленную личную выгоду. Героиня оказывается неблагодарной не только по отношению к городу, приютившему ее, но также и к супругу, которого она безоружным передала в руки врагов. Действительно, в «Энеиде» отношения между Еленой и Деифобом изображены как настоящий брак. Герой обращается к женщине, иронично называя ее «славная эта жена» (ст. 523), в то время как Менелай представлен как любовник, чье расположение она намеревается завоевать (ст. 526). Эта смена ролей обуславливает всю конструкцию эпизода: Елена по-прежнему остается предательницей супружеского ложа, но теперь это относится к троянской стороне. Деифоб принимает роль преданного мужчины, а Менелай, тайно введенный в брачный чертог, приобретает черты нового Париса. Но неверность женщины не ограничилась тем, что она оставила супружеское ложе: она доходит до предательства и убийства. Передавая своего беззащитного мужа в руки врагов, Елена ведет себя как новая Клитемнестра. В одной из fabulae Гигина, возможно вдохновленной этим эпизодом, две сестры упомянуты в одной и той же главе в числе женщин, «убивших своих мужей»[291]. Этот эпизод у Вергилия решительно отдаляет персонажа от образа, описанного в эпической поэзии, где в Елене и Клитемнестре видели две различные модели женской anaideia; даже в трагедии Еврипида не изображалась настолько злонамеренная фигура. Наиболее близка к модели Вергилия как раз Клитемнестра в «Агамемноне» Эсхила. В этой трагедии хор называет двух сестер «равными духом» и обеих считает причинами несчастий, постигших дом Атридов (ст. 1468–1471). Но даже по сравнению с изображением