Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Карло Брилланте

другой, оставленной в гроте. Как и Тевкр, он не может сомневаться в прошедшем опыте, но его замешательство по понятным причинам сильнее. Для Тевкра, по сути, эта женщина представляет собой лишь слабое воспоминание о той памятной ночи, для Менелая же она воскрешает в памяти старые отношения, возобновленные после завоевания Трои. В этом случае смятение человека происходит не из-за присутствия другого субъекта, во всем похожего на первый, в соответствии с классическим образом двойника, а от перенесения такой двойственности на слушателя, который за короткое время оказывается супругом двух полностью одинаковых женщин. И речь идет не о простом сходстве. Дело в том, что эта вторая Елена, встреченная на египетской земле, показывает, что хорошо знает Менелая и может рационально объяснить его видения. Именно это становится тяжким испытанием для уверенности героя: собственная двойственность Менелая отражается в существовании двух женщин, заявляющих, что они его жены. Возможно, это самый напряженный момент встречи, но замешательство длится недолго.

Здесь мы можем наблюдать то же сопоставление, что и в случае с Тевкром, и в этой ситуации приходим к тому же выводу: в таких условиях бесполезен контроль разума над зрительным восприятием, и постоянные призывы Елены к Менелаю поверить своим глазам ни к чему не ведут (ст. 576, 580); ведь именно то, что предстает его взору, порождает противоречивия. Можно понять горечь Елены, которая осознает, что любые попытки достичь взаимопонимания тщетны (ст. 594–596).

Ее объяснения представляют особый интерес и по другой причине: они показывают, что созданный богами eidolon – это не только образ, способный произвести зрительное впечатление. В прологе Елена определяет его как «ожившее изображение» (ст. 34: eidolon empnoun). Следует ли понимать это так, что найденная в Трое была реальным человеком, во всем подобным настоящей Елене? Прежде чем ответить на этот вопрос, стоит представить некоторые соображения о значении термина eidolon, чья природа не всегда оказывается «эфирной» и материально невесомой.

В поэмах Гомера eidola – это души умерших и сны, посылаемые божествами. В этих случаях «образы» наделены ускользающей материальностью, делающей их неуловимыми. Хорошо известны случаи, когда Ахилл тщетно пытался обнять образ друга Патрокла, который явился к нему во сне, или когда Одиссей не смог заключить в объятия свою мать Антиклею[256]. Мнимый образ, созданный Аполлоном в ходе битвы, чтобы обмануть ахейцев и спасти Энея, также назывался eidolon[257]. Подобные eidolon представляют собой невесомые изображения, которые, однако, кроме внешнего вида, перенимают различные черты реального человека (движения, ловкость, голос, самые сокровенные мысли). Термин можно было также использовать, чтобы описать материальный объект: например, статую, посвященную божеству, образ, вырезанный из дерева, изображение павшего[258], рисунок на дощечке (как в сатировской драме Эсхила) или стелу с обликом умершего[259]. В этом смысле eidola – это и образы, замещающие объект, что несколько раз встречается в греческих мифах: например, статуя Протесилая, которую Лаодамия создала просле смерти супруга, или статуя Алкестиды, которую Адмет намеревался положить в свою кровать, когда жена его покинула[260]. Этот термин используется в другом значении в «Каталоге» Гесиода, где он означает искусственное образование, полностью наделенное чертами реального человека. В этом отрывке рассказывается история Ифигении, предназначенной для жертвоприношения, чтобы греческий флот мог отплыть[261]. Когда жертвоприношение уже совершалось, Артемида похитила девушку, подменив ее на eidolon (ст. 217). Ахейцы посчитали, что принесли в жертву дочь Агамемнона, но на самом деле это был двойник. В этом случае, чтобы обман удался, было недостаточно внешнего сходства eidolon с девушкой, он должен был обладать всеми качествами настоящего человека: это должна была быть другая Ифигения, как и в трагедии Еврипида eidolon, созданный Герой, стал двойником Елены.

Следовательно, термин допускает широкий спектр интерпретаций: он может проявляться как образ, повторяющий внешний вид человека, как материальный объект, сохраняющий некоторые черты образца (статуя, картина), или как самая настоящая копия. В этом случае видимость сопровождается другими элементами, которые отличают живого человека: движением тела, голосом, осмыслением себя и мышлением. Очевидно, что речь идет о случаях, где возможности реализации eidolon доходят до крайности, но в истории Ифигении и Елены отлично применяется именно эта особенность. Со времен древнейших свидетельств термин использовался, чтобы описать множество проявлений видения: от ограниченных и частичных к более полным, где изображение достигало того же уровня, что и образец. Следовательно, eidolon описывает «образ» в широком смысле, определяемый как «видимый» объект (термин основан на корне *id-, который связан с понятием «видеть»), но это не указывает на его истинную природу. Именно на этом основывается возможность обмануть человека, пытающегося распознать оригинал. Так, могут быть eidola, лишенные жизни (apsycha), для описания образов, как, например, те, которыми Лаодамия заменила супруга, eidola, лишенные движения и мышления (aphrona и akineta), и другие, которые, наоборот, ими обладают (emphrona и energa)[262]. В «Елене» Еврипида Менелай после предположения своей супруги об образе, специально созданном богами, думает об eidola, наделенных зрением (bleponta), то есть об образах, которые одарены чертами живых существ и сами кажутся живыми. Но в таких обстоятельствах никто не мог бы с уверенностью отличить настоящего человека от поддельного, оригинал от копии.

Чтобы ситуация прояснилась, нужно вмешательство не Елены, а eidolon, и не потому, что последний более правдоподобен (Елена и ее двойник фактически идентичны), но потому, что только он, исчезнув, может положить конец этой неподдающейся рациональному объяснению безупречной двойственности, которая угрожала завести действие в тупик. Только в этот момент в Елене, вернувшей себе собственную идентичность, Менелай мог признать свою супругу[263]. Встретившаяся пара выражает свою радость в лирическом дуэте, в котором к воспоминаниям о прошлом прибавляется удовольствие от неожиданного воссоединения (ст. 625–697).

Прежде чем приступить к дальнейшему развитию драмы, следует посвятить несколько размышлений отношениям, связывающим Елену и ее образ. Так, если eidolon по божественной воле заменяет человека, принимая его идентичность, Елена, в свою очередь, не всегда стремится отделить собственную ответственность от образа. После стольких лет героиня ощущает, как неизбежна эта неприятная близость, вплоть до того, что чувствует себя ответственной за поведение двойника. Отвечая Менелаю, Елена подтверждает, что имя можно найти везде, но не тело (ст. 588); и уже в прологе, напоминая об ответственности за Троянскую войну, уточняет, что это касается ее имени, а не личности (ст. 42). Однако между двумя сущностями есть постоянная связь, которая в случае Елены имеет и внешнее подтверждение. Божество, которое создало образ, фактически присвоило и реальную женщину. Она не может свободно распоряжаться собой и должна считаться с образом, постоянно ее сопровождающим. Все,