Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Карло Брилланте

что говорится о Елене, но в действительности касается eidolon, затрагивает реальную женщину, которая вынуждена все время защищаться от позорных обвинений в свой адрес. Что кажется более существенным, если подумать о важности общественного мнения в греческом обществе, особенно в архаический и классический период.

В этом контексте следует учитывать размышления об имени и отношениях, признаваемых между ним и обозначенным объектом согласно установкам, сложившимся в философской среде того времени и особенно в среде софистов[264]. Следовательно, мы можем сказать, что настоящая Елена представлена в некоторой степени и в искусственно созданном образе, и, что еще важнее, она это осознает. Фигура Елены в первой части драмы – это разделенный пополам субъект, который не обладает собственной личностью, а точнее, как было справедливо сказано, персонаж, «отчужденный от себя»[265]. Иногда такая героиня кажется настолько безропотной, что готова разделить не принадлежащую ей ответственность. Уже в прологе, хотя и разграничивая свою вину и вину eidolon, Елена утверждает, что из-за нее погибли многие мужчины на берегу Скамандра (ст. 52 и далее). Эта мысль несколько раз повторяется в первой части драмы, иногда относясь к имени, иногда – обобщенно – к человеку[266]. Елена дошла до того, что объявила себя виновной в смерти матери Леды, которая, как она узнала от Тевкра, умерла от дурной славы, постигшей имя ее дочери[267]. Втянутая в события, к которм она на самом деле непричастна, но доказать этого не может, она подозревает, что само ее существование было результатом божественного вмешательства (teras), как некогда было рождение Леды из яйца (ст. 256–259). Ответственными за все предстают боги и особенно Гера, но и собственная красота воспринимается ею как причина всех несчастий[268]. Наряду с именем и славой это становится третьим важным элементом, общим у Елены и ее образа. Но если с именем (и сопутствующей ему славой) ничего нельзя сделать, поскольку они простираются за пределы воли человека, то на красоту, кажется, легче повлиять. Поскольку это касается внешнего вида, она оказывается подобна предмету, например статуе, которую можно формировать и украшать по воле художника. И Елена в тщетной попытке вырваться из своего нынешнего положения желает себе судьбы статуи, чьи краски поблекли, сделав ее менее привлекательной для смотрящего (ст. 262 и далее):

Стираются же краски и со статуй;

Так отчего ж мою вы красоту

Не смените первичным безобразьем?

По-видимому, Елена стремится к тому раздвоению личности, которое позволило бы ей влиять на саму себя: с одной стороны настоящая Елена, с другой – ее образ. Это позволяет контролировать eidolon, наконец-то вынужденного соответствовать целям субъекта. Здесь раздвоение становится крайней мерой, противостоящей результатам удвоения по воле богов, чтобы достичь своей цели.

Стратегии удвоения, задуманной божествами, Елена противопоставляет раздвоение, когда две установки сосуществуют внутри персонажа в шатком равновесии. Тема двойника играет важную роль в первой части драмы, порождая другие характеристики персонажей в соответствии с принимаемыми ими формами. Стоит кратко остановиться на этом моменте и сравнить тип (или типы) двойников, которые встречаются в «Елене», с другими их видами, с которыми мы сталкивались в прочих литературных произведениях. В недавнем исследовании на эту тему предложили различать тип двойника, который четко повторяет черты оригинала, хотя и сохраняя личную идентичность (можно вспомнить персонажей Меркурия и Сосии в «Амфитрионе» Плавта), и того, который присутствует в той же повествовательной ситуации, проявляя альтернативные черты одного и того же человека (как в «Двойнике» Достоевского)[269]. Если в первом случае двойник стремится вытеснить оригинал, чтобы занять его место (даже если только временно, как случилось в комедии Плавта), во втором это тот же самый индивидуум, который, проявляя себя в одном и том же контексте, но в разных формах, приводит к кризису идентичность субъекта. Значительно упрощая, можно сказать, что в первом случае у нас два субъекта, стремящиеся к одной и той же роли (удвоение), что создает зловещий эффект, часто сопровождающий подобные ситуации, а во втором единый субъект, представленный в отличающихся несовместимых ролях (раздвоение), и в этом случае ощущаются замешательство и тревога. «Елена» Еврипида ближе к первой модели, но хватает и важных черт второй. Если рассматривать с точки зрения греческих персонажей, Елена кажется двойственной, как ясно видно из замешательства Тевкра и Менелая, когда перед ними оказываются две сущности, во всем похожие друг на друга. Здесь сценическое представление позволяет проявить удвоение через суждения персонажей. Однако eidolon не стремится занять место Елены, как это происходит с Сосией, на какое-то время лишенным собственной идентичности[270]; в трагедии Еврипида образ сосуществует с оригиналом, порождая двусмысленные ситуации. В случае Елены эта внешняя двойственность превращается в раздвоение. С одной стороны, персонаж решительно настроен отделять свою ответственность от eidolon (защитное отрицание удвоения), с другой – разделяет с ним, как минимум частично, ту ответственность, которая полностью лежит на образе (раздвоение). Эта особенность настолько выражена, что героиня пытается воспользоваться преимуществом такого положения: она хочет повлиять на саму себя, заставив исчезнуть всю красоту.

Во второй части драмы после восстановления идентичности главной героини двойственность пронизывает все действие. Драматическая ситуация радикально меняется, что по-новому распределяет роли. Менелай и горстка выживших товарищей, несмотря на то что находятся в чужом и враждебном краю, действуя в сложных условиях, вынуждены похитить Елену и покинуть страну. На самом деле есть все предпосылки для новой Троянской войны, но на этот раз на кону стоит не eidolon, а настоящая Елена. Естественно, и состояние персонажей кардинально отличается от того, что было у Гомера. Менелай больше не ведет великое войско, он потерпел кораблекрушение, остался без каких-либо средств и вынужден скрывать свою личность. Египет в отличие от Трои изображен как сказочная страна, где сосуществуют разные люди и обычаи. Герой сразу же понимает, что должен второй раз отвоевать свою жену, но не отступает перед новой задачей (ст. 805 и далее). Конфликт невозможно решить теми же средствами, что и в Трое: Менелай поначалу собирается решить проблему силой (ст. 810), но Елена быстро убеждает его прибегнуть к более изощренным средствам, а именно к тщательно разработанному плану (ст. 813: mechane). Если сравнить новый конфликт с гомеровским, то он не только более ограниченный, но и требует для решения других средств и персонажей другого характера.

Осуществление плана составляет главный интерес второй части драмы, так же как eidolon был в первой. Он предполагает отъезд из страны по морю на корабле, который им даст сам Феоклимен. Чтобы