Заповедник - Оксана Олеговна Заугольная

– Если хочешь его получить, то получишь. Или просто разорви его на части, окамени и забудь, – вслед ей произнесла Мерпесса.

Солунай едва не выронила диск, который крутила в руках.

– Ты о ком? – спросила она, чувствуя, как горят уши.

– Какая разница, – если бы у Мерпессы были руки, она бы определенно отмахнулась от дочери. – Я вижу, что твое сердце болит и рвется. Забирай себе то, что тебе принадлежит по праву. Горгонам не отказывают.

– Но… – Солунай растерялась и огляделась. Однако все эти чешуйчатые, лысые, с перьями и без головы согласно кивали, мол, так оно и есть, слушай маму, Кето!

– Но я ядовитая!

– Конечно, ядовитая, – согласилась Мерпесса. – Тебе нужно выпить крови своего избранника, а потом дать ему испить своей. Старый ритуал. Действенный. Только не торопись, если ошибешься, повторить не сможешь долго.

– А если я уже пила его кровь? – совсем тихо спросила Солунай, обмирая от ужаса и восторга.

– Если ты не была влюблена, это не в счет, – наморщила нос Мерпесса. – Не связывать же жизнь с каждым, кого не доел.

Солунай не успела ответить.

Стукнула дверь. Это Александр Николаевич деликатно давал понять, что вернулся.

Он заметил диск в руках Солунай.

– Вот поэтому я и знаю, что Васса жива, – пояснил он. – Если с ней произойдет что-то непоправимое, её голова и дух моментально привяжутся к этому месту. И мы хотя бы сумеем отомстить. Хотя лучше, если мы её найдем.

Помявшись, он добавил:

– Я давно никого сюда не приводил. Просто Мерпессе я обещал показать тебя. Наверное, ты меня считаешь чудовищем. С моей-то коллекцией. Но поклянись никому не говорить. Они на первый взгляд все милые существа, конечно, но действительно опасны.

И снова поднялась волна негодования, хотя… Солунай прислушалась к тональности. Её чуткие уши уловили – чудовища лишь делают вид, что возмущены. Они горды тем, что остаются опасны после смерти. Что могут говорить, общаться. Пусть в коллекции охотника, но оставаться частью себя.

– Вовсе вы не чудовище, – Солунай нахмурилась. – Но я не понимаю. Вы, получается, продолжаете уходить в мир за пределами заповедника. Один?

– Да, – Александр Николаевич поморщился. – Иногда дети и правда сами уходят из заповедника, но таким как Васса или ты там делать нечего. Лучше бы нутро мира было вовсе закрыто на выход. Потом что из большого мира к нам приходит зло.

– Не понимаю, – призналась Солунай. – Разве не чудовища – зло?

Смеялись все кроме неё и директора. Кто-то в углу досмеялся до вспыхнувшего стола, и Александр Николаевич бросился его тушить.

– Кето, Кето, ты у меня такая наивная, – отсмеявшись, ласково произнесла Мерпесса. – Конечно, нет, милая. Чудовища просто чудовища. Настоящее зло – люди. Не все, конечно, но их так много, что и зла в мире всё больше. Это они придумали охотников.

– Между прочим, люди же придумали и заповедник, – не удержался Александр Николаевич.

– Всё так, – не стала спорить Мерпесса. – Люди так любят – уничтожить что-то под корень, а потом сохранять обрывки. С чувствами у людей также, Александрос, ты в курсе?

Солунай побелела от ужаса, что директор всё поймет, но тот не повел и бровью, продолжая перепираться с Мерпессой по поводу всех людей и внешнего мира в отличие от их заповедника.

Солунай аккуратно подвинулась к двери, еще шаг, еще… и выскользнула наружу. У подножья лестницы она поймала ближайший сквозняк и рванула прочь от башни. К себе, смыть наконец вонючую грязь и тину, переодеться и обдумать всё, что произошло. Она увидела свою маму – вот что самое главное. А все эти разговоры про чувства и зло – просто разговоры. И просить пить кровь директора она не собиралась – есть и более простые способы умереть. Утонуть в болоте, например.

Когда же она чистая вернулась в комнату, её уже ждал Бануш. Он нагло расселся на кровати Катеньки, прекрасно зная, что та никогда не перешагнет порога приюта. Раньше Солунай делила комнату с Катенькой и Кристи, а после того, как Кристи встретила свое дерево и вросла в него, ждала новых соседок. Но пока здесь постоянно околачивался Бануш, так что из желающих к ней переехать была одна Жылдыс.

– Ну давай, рассказывай, – Бануш едва не подпрыгивал от нетерпения. – Куда это директор тебя увел после того, как отрубил голову?

– Ох, Бануш, ты не поверишь, – вздохнула Солунай. – Но только ты никому об этом не должен рассказывать, понял?

– Понял, давай! – заёрзал друг.

«Я запомнила твой урок, мама, – усмехнулась Солунай мысленно. – Горгоны делают что хотят и всех бесят. Что же, пожалуй, я справлюсь».

Но на душе у неё было тяжело. Быть как мама для неё совсем оказалось не просто, а быть другой… тогда кто она вообще?

21 глава. Любовь и гаруды

Наверное, мама была права. Солунай не торопилась снова повидаться с ней, но в голове постоянно прокручивала каждое сказанное ею слово. Смаковала.

Александр Николаевич, такой близкий и почти что признавшийся в ответных чувствах – разве он не держал её в объятиях, не гладил нежно по волосам? – снова стал далеким и чужим директором. Солунай даже не успела набраться храбрости и назвать его с хриплым материнским «р» Александросом. Это звучало куда лучше, чем длинные имя-отчество. Но стало поздно.

Бануш, отчаянно болевший за неё, тоже ходил хмурый.

«Я говорил, отрубит голову и потеряет интерес», – только и сказал он ей. Еще Васса никак не находилась. То, что её голова не появлялась в башне, совсем не успокаивало. Хозяйки – существа живучие. Как и большинство чудовищ. Это не значит, что им нельзя сделать больно.

Солунай дошла до такого отчаяния, что начала сама возиться с гарпией Аэллой. Несмотря на их взаимную неприязнь из-за видов, девочка была рада дополнительной няньке. Из-за крыльев ей тяжело давались простые вещи, которые ровесники умели давным-давно. Солунай терпеливо учила её пользоваться ложкой и карандашом, за что была вознаграждена короткими встречами с директором. Тот всё еще кормил Аэллу своей кровью, вызывая каждый раз бурю ревности в груди внешне остающейся спокойной Солунай.

Но в этот день он превзошел самого себя. Ввалился в детскую – Аэлла, несмотря на свой возраст, оставалась довольно невысокой, а отсутствие простых умений не давало и шанса перейти в другую группу, неся на руках какую-то изодранную тушку в перьях.

– Ках-то? – проверещала Аэлла, прячась за Солунай. Говорить ей тоже было тяжело. Солунай же терпеливо обучала её словам, вспоминая гарпию в коллекции голов – она говорила превосходно, чего бы и