Наладчик 2 - Василий Высоцкий

то, что хотим. А ты будешь сидеть в первом ряду. Будешь хлопать в ладоши и улыбаться. Будешь изображать гордость за передовую комсомольскую молодежь. Справишься с ролью?

— Справлюсь… — пропищал он.

— Отлично. Работай, комсорг.

Я вышел из кабинета. Дышать стало легко. Я вырвал ему ядовитые зубы. Тыл был обеспечен. Никто больше не угрожал Свете.

Оставалось только ударить по струнам.

ДК Железнодорожников был пафосным, нафталиновым местом. Бордовые бархатные шторы, тяжелые люстры под потолком, скрипучий дубовый паркет. Запах пыли и советского официоза.

В зале собралось человек триста. Местная молодежь, работяги, комсомольский актив. В первом ряду, как я и обещал, сидел бледный, потный Игорь Вельтищев. Рядом с ним несколько серьезных дядей из райкома.

Светочка сидела в пятом ряду. На ней было новое красивое платье. Она смотрела на сцену сияющими глазами.

Кабан и Михан стояли по краям сцены. Мрачные, здоровые. Настоящая служба безопасности. Слава Джими колдовал за своим пультом. Он притащил сюда лучшую аппаратуру. Огромные колонки угрожающе чернели по краям рампы.

Мы вышли на сцену.

Давид сел за барабаны. Витька Шуруп перекинул ремень басухи. Я подошел к микрофону. Взял свою самопальную электрогитару.

В зале стоял гул. Люди ждали ВИА «Голубые гитары» или что-то в этом духе. Они ждали песен про стройки и любовь к родине.

Я посмотрел на Игоря в первом ряду. Подмигнул ему. Он нервно сглотнул.

— Добрый вечер, товарищи! — мой голос ударил из колонок, заставив пыль посыпаться с бархатных штор. — Сегодня мы сыграем вам правду. Песню о тех, кто дергает за ниточки. Песню о кукловодах.

Я кивнул Давиду.

Четкий, жесткий ритм прорезал тишину зала. Я ударил по струнам. Мощный, перегруженный фуззом гитарный рифф взорвал акустику ДК.

Это была не эстрада. Это был чистый, первобытный драйв. Машина Времени. «Марионетки». Андрей Макаревич напишет этот хит через несколько лет. Но сегодня эта песня должна была стать гимном моего поколения.

— Лица стерты, краски тусклы! — мой голос, хриплый и злой, полетел в зал. — То ли люди, то ли куклы! Взгляд похож на взгляд, а тень на тень!

Шуруп рвал струны на басу. Звук был тяжелым, качающим.

Зал оцепенел. Дяди в костюмах в первом ряду вытянули шеи. Они не понимали. Текст бил прямо по их системе. По их укладу жизни.

— Я устал и отдыхаю. В балаган вас приглашаю. Где куклы так похожи на людей!

Я шагнул к краю сцены. Навис над первым рядом. Мой взгляд вонзился в потеющего комсорга.

— Арлекины и пираты, циркачи и акробаты! И злодей, чей вид внушает страх!

Я рубил аккорды. Энергия сцены текла по венам. Я видел, как молодежь в задних рядах начинает качать головами в такт. Как просыпается в них живая искра. Они узнавали себя. Они узнавали своих начальников.

— Волк и заяц, тигры в клетке. Все они марионетки! В ловких и натруженных руках!

Припев взорвал зал. Звук был таким плотным, что дрожали стекла в огромных окнах ДК.

Игорь Вельтищев сидел ни жив ни мертв. Он понимал, что это идеологическая диверсия. Но он ничего не мог сделать. Он был на крючке.

— Кукол дергают за нитки, на лице у них улыбки! — ревел я в микрофон. — И играет клоун на трубе! А в процессе представленья создается впечатленье, что куклы пляшут сами по себе!

Я выдал длинное, визжащее соло на гитаре. Пальцы летали по грифу. Музыка рвала цепи. Музыка ломала шаблоны.

Когда прозвучал последний аккорд, в зале повисла гробовая тишина. Люди переваривали услышанное. Дяди из райкома сидели с открытыми ртами.

И тут галерка взорвалась.

Свист. Овации. Топот ног. Молодежь вскочила с кресел. Они кричали, аплодировали. Это был восторг освобождения.

Игорь Вельтищев, подчиняясь стадному инстинкту и страху перед моим компроматом, медленно поднял руки. Начал хлопать. За ним неуверенно захлопали партийные функционеры.

Мы победили. Мы сломали их на их же территории.

Я отложил гитару. Спустился со сцены. Подошел к пятому ряду. Света стояла, прижимая руки к груди. Ее глаза сияли так ярко, что могли бы осветить весь этот темный город.

Я взял ее за руку.

— Пойдем отсюда. Здесь становится душно.

Мы вышли на улицу.

Ночной мороз обжег щеки. Снег искрился под светом фонарей. Тишина казалась оглушительной после грохота динамиков.

Света прижалась ко мне. Спрятала замерзший нос в воротник моей куртки.

— Гена… Это было… Я не знаю, как сказать. Это было страшно и прекрасно. Ты как будто весь мир перевернул.

Я обнял ее. Вдохнул запах ее волос.

— Мир давно пора перевернуть, Светик. Иначе он заплесневеет.

Мы медленно пошли по заснеженной аллее. Фонари отбрасывали длинные тени.

Я чувствовал себя всемогущим. Комсорг нейтрализован. Штерн и Вахтанг заглотили наживку. Музыкальная революция началась.

Вдруг впереди, в тени арки, мелькнул силуэт. Огонек сигареты вспыхнул и погас.

Человек отделился от стены. На нем был серый плащ.

Я инстинктивно задвинул Свету за спину.

— Погода улучшается, Мордов, — негромко произнес знакомый голос.

Майор Смирнов.

Я расслабился.

— Света, постой здесь минутку. Встретил знакомого.

Я подошел к майору.

— Валерий Петрович. Ночью по паркам гуляете?

Смирнов затушил сигарету. Его лицо было серьезным.

— Первые фуры Штерна пошли на базу Гогичашвили. Мы зафиксировали маршруты. Наружка ведет их до самых подпольных цехов. Ты сработал идеально.

Он посмотрел мне в глаза.

— Через три дня мы берем их всех. Штерна, Ручкина, всю верхушку. Готовься, Гена. Это будет жесткая посадка. Твоя задача — в момент захвата быть рядом со Штерном. И выжить.

Я кивнул. Три дня. До финала оставалось три дня.

— Я буду готов, командир.

Смирнов развернулся и растворился в темноте.

Я вернулся к Свете. Взял ее под руку.

— Всё в порядке? — тревожно спросила она.

— Всё отлично, родная. Просто старый знакомый. Спрашивал дорогу.

Мы пошли дальше. Снег скрипел под ботинками. Декабрьская ночь была холодной, но внутри меня горел огонь. Я залил спирт в замерзший механизм. Двигатель завелся. И теперь эта машина неслась на полных парах к своему неизбежному финалу.

Я прижал к себе девчонку. Завтра будет новый день. И я собирался прожить его так, чтобы никому не было стыдно. Старый солдат готовился к своему последнему бою в этой зимней Москве.

Глава 15

«Если в доме была гвоздика, значит, хозяйка любила ароматную выпечку. Но мужская половина знала ей другое применение. Достаточно было пожевать пару сухих бутонов, и во