Пятнадцать - Андрей Готлибович Шопперт

— Пока бежал сюда, он погас, пся крёв! Погас он у меня, вот. Пришлось к костру возвращаться. Назад, вот. И чуть снова не погас, вот, потому, я дальше медленно шёл, вот.

— Ясно, «Вот» косорукий, сюда посвети, повыше подними.

Ну, вона чё, теперь стало ясно, где второй тать. У стены овина стояла колода для рубки мяса. Даже в потёках крови вся. Не, не красная, коричневая. И в неё сидел, вжавшись, и в стену, мальчишка в старом рваном и с заплатками ормяке.

— А шуму было, — недовольно пробурчал Фрол. Пацана выловили.

Обидно Касьяну стало. Так-то чуть не убил его этот здоровяк с кинжалом, да ещё никак умирать не хотел, напугал пацана.

— Артемий, бери этого татя грозного и волоки в… к возам нашим… нет. Там тоже темно. Давай к костру, что кухарь развёл. Там спросим, как там Касьян наш говорит, чего ему спокойно не живётся.

Событие сорок восьмое

Стрела торчала из бедра парнишки. Сзади. Касьян только у самого костра её заметил. Перышками коричневыми выделялась на общем сером фоне.

— Подожди, Артемий, — остановил лекарь волокущего за шкирку, как кутёнка, воришку, ратника. Артемий не сказать, чтобы здоровяк, скорее, жердь. Высокий мужик и жилистый. Чуть ли не на весу парнишку тащил, тот еле носками опорок (или поршней) задевал за землю, — положи его на живот, я стрелу достану и кровь остановлю.

Положи — это другое действие. Глагол другой. Результат один. Ратник просто разжал пальцы, и мелкий конокрад встретился с землёй. Не, ну чего хотел, эвон, лежит на земле на животе и орёт.

— Нишкни! — рыкнул Фрол на пацана, и тот с крика перешёл на шипение.

Коська сел конокраду… м… конокрадику на спину и осмотрел стрелу. Ну, насквозь не пробила и вроде в кость не воткнулась. Телепается. А вроде мощным полоцким арбалетом бил? Тот кольчугу прошибает, а тут ногу пробить не смог? Чудеса. Коська взялся за древко и под крик парнишки вытянул стрелу. Повезло воришке. У арбалета из-за особенности стрельбы наконечник одного диаметра с древком. Если бы из лука стреляли в него, то резать бы пришлось. Ещё говорят, вперёд выпихивают, чтобы не резать. Ну, да если в живот на пару сантиметров вошла стрела, то нужно надавить, чтобы наконечник из спины вышел.

— Да не ори, всё уже кончилось, сейчас полечу и тебя здоровым повесят.

— Не надо! — голос какой-то писклявый.

Коська наложил руки на то место на ноге… м… рядом с задиком и хотел было лечить начать, но парнишка дёргаться стал.

— Ещё одно движение и Артемию на воспитание отдам, он из тебя желание дёргаться выбьет, — пригрозил воришке Касьян, и когда тот под ним перестал извиваться, приступил к лечению.

Зелёное пламя побежало с рук на ногу и погасило боль. Теперь пацанчик под Коськой совсем перестал извиваться и затих, только всхлипы всхлипывал. К концу лечения из постоялого двора припёрся князь Остей. Почему припёрся, а не пришёл, ну шуму от одного человека плюсом стало столько, что если кто ещё и спал на этом постоялом дворе, то теперь проснулся.

Касьян закончил лечить конокрада и встал с него. После чего пацанёнка сразу Артемий с Фролом вздёрнули на ноги и подвели или скорее поднесли к князю.

— Шапку с него скинь! — велел Остей.

Фрол скинул и свистнул. Ну, остальные тоже засвистели, один Коська глаза выпучил и молчал. Светлые длинные волосы, спрятанные под шапкой, освободились и под действием гравитации опустились на плечи… девчонке.

— Вона чё⁈ — Коська подошёл чуть ближе, пытаясь лицо девчонки разглядеть. Это же самое и в это же время и князь Остей сделал, в результате столкнулись лбами.

— Ты, Касьян, молодец, — заржал Остей. — Фрол говорит, Ворона моего не дал увести и огромного конокрада убил. А девку зачем подстрелил, да в задницу ещё?

— Синяки…

— Что синяки? — просмеялся князь.

— Всё лицо у девки в синяках. И под глазом, и на скуле, — скривился Касьян, нет воровать грех и даже преступление, а конокрадов по здешним законам считают самыми страшными татями. В «Русской Правде» за «коневую татьбу» назначали «поток и разграбление», а его самого обращали в рабство, а сейчас судная грамота предусматривала смертную казнь (через повешение) для «коневого татя». Но если коневой тать попадался в деревне, то там всё ещё строже и хуже. Конокрада привязывали в лесу к дереву, оставляя на съедение насекомым или диким животным или вбивали гвозди в голову, вставляли деревянные шпильки за ногти, ломали позвоночник. В общем, ничего хорошего крестьянский самосуд коневому татю не сулил. Но вот этот конокрад явно был избит не крестьянами — это точно было не наказание.

— Кто тебя побил? — увидел синее лицо пацанки и Остей Дмитриевич.

А кто будет решать, что с этой девчонкой делать? Везти в Москву на суд к… А кто там судит, не сам же князь Дмитрий Иванович. Тысяцкий? Очень сомнительно? Есть какие-то суды? Ещё сомнительней.

— Дядька Фёдор, — заревела пацанка.

Ну, блин, угадал Коська, когда подумал, что этого на Емельяненко похожего габаритами конокрада могли и Фёдором окрестить.

— А тебя как зовут? — поморщился от девичьего плача Остей.

— Сашкой, хнык-хнык. Александрой.

— Перебор будет. С Александрой-то, — не удержался Касьян, — Сашка самое то.

— Правильно. Касьян, подлечи девку. И накормите её, а то одни глаза на лице. А, не заснуть больше, давайте собираться, завтракать и поедем…

— А девку? А Сашку? — Выступил вперёд Фрол.

— С собой возьмём. Тут повесят её. Жалко. Глазёнки вон какие жалобные. С собой возьмём. Вон, к Коське в сани.

Глава 17

Событие сорок девять

Как там в песне у Газманова:

Москва — звонят колокола.

Москва — златые купола.

Москва — по золоту икон

Проходит летопись времен.

Посады начинались издалека, за вёрсты или километры от Кремля. Их караван подходил к городу к вечерней молитве. И кроме противного дребезжащего звука ударов по железным листам слышался звон и настоящего колокола… Хотя нет, да, не колокола, а колоколов. Три точно.

Сейчас они увидят белокаменную Москву. Пока видно только грязь, навоз, а ещё ощущается вонь