Пятнадцать - Андрей Готлибович Шопперт

и, его тоже видно, стелющийся по земле дым от сотен очагов, который вызывал кашель и резь в глазах. Мегаполисы, а Москва по нонешним меркам — мегаполис, с десятками-то тысяч жителей, не самое лучшее место для обитания. Приехать сюда на торг — это одно. Да, тут можно найти на десятке рынков всё что угодно, а вот жить здесь, очень, и очень, и очень удовольствие ниже среднего. Дороговизна продуктов, вечный шум многолюдного города, который городом только называется. Это просто огромная перенаселённая деревня со всеми её звуками и запахами. Орут петухи в каждом дворе, даже если это двор боярина с теремом, мычат коровы, ржут лошади, визжат свиньи, тявкают собаки. Вот у них в селе ни одной собачонки блохастой не было, а в Менске парочка всего, а тут чуть не в каждом дворе. Улица, по которой они сейчас ехали в Посаде завалена не снегом белоснежным, а смесью золы и навоза. Нет, не правильное число. Навозов. Конский, коровий, козий, свиной, и, создающий неповторимое амбре, птичий. Как-то, живя в Свердловске уже, Константин Иванович уж чёрт его знает зачем, сейчас и не вспомнить, оказался в одном из пригородов, где находилась огромная птицефабрика. И ведь полно домов многоэтажных и люди себе живут. А у него начался кашель. Дышать там было просто невозможно, вонь такая, что возникало только одно желание — оказаться от этого места подальше. Так вот, Москва «пахла» ровно в пять раз хуже. Коська намотал на физиогномию тряпку смоченную водой, но это так себе помогло. Хоть рвотные позывы исчезли, но вонь пяти навозов смешанная со стелющимся прямо по улице дымом глаза всё одно заставляла слезиться.

Навозы все пять, не вывозят на поля, вывозят на проезжую часть дороги и, главное, на лёд на реке. Умные предки. Весной лёд вскроется на Неглинке, Яузе, Москве-реке и весь этот источник ароматов унесёт льдом подольше от города ну или он утонет, растворится частично в воде и позволит водорослям и растениям водным благоденствовать, давая корм рыбам. Разве не молодцы, до такой замечательной мысли дошли. Ну, и что, что на питьё воду берут из этой же реки, подумаешь, несколько тысяч человек ослабеют на время желудком. Организму это только на пользу. В Европах вон чуть не обязаловка перед уикэндом слабительного принять. Ещё по дороге с работы, с офиса, домой в машине.

Про белокаменность Москвы на последнем привале им поведал сам князь Остей. Вспомнил, как в детстве отец ему рассказывал, про то, как он вместе со свои отцом и дедом Остея — Великим князем Литвы Ольгердом ходил в поход на Москву. Дело было тринадцать лет назад в 1368-м. Тогда под Москву внезапно нагрянул Великий князь Литовский Ольгерд с большим войском, одним из отрядов в котором командовал Димитрий Ольгердович, был там и дядька — Андрей Ольгердович. Это сейчас они после начала вражды с Ягайло и Кейстутом сюда перебрались и служат Дмитрию Московскому, а тогда пришли его ограбить, ну и пленить или убить, если получится. Не получилось. Кремль белокаменный еще не был окончательно достроен, но в нем все-таки укрылись князь Дмитрий Иванович с братом Володимиром, а так же митрополит Алексий. И новорожденный Кремль спас их. Ольгерд три дня простоял под стенами со всем огромным войском, но в итоге плюнул и ушел. Правда, окрестности успел изрядно разорить. Ушёл из-за того, что не было лестниц, и не было продовольствия для длительной осады. Ну, всё то же самое, что будет через полтора года. Только вот этот Остей ворогу ворота откроет. Ворота вполне уже достроенного Кремля белокаменного.

Ещё немного информации добавил их проводник. Дедок, не дедок, но явно за полтинник мужчине. Был воем в дружине Великого князя Дмитрия Ивановича, но в сече с погаными ему срубили три пальца на правой руке, в которой была рукоять меча. Теперь проводник их и тёзка Касьян отправлен в Колугу десятником, молодёжь обучает.

Он сразу после Остея рассказ свой начал, как бы поясняя то, что князь поведал.

— После страшного пожара 6873 году (1365 года от Рождества Христова) Дмитрий Иванович решил укрепить город. Известняк добывали в окрестностях села Мячково (примерно в 50 верстах от Москвы), а затем перевозили по рекам Пахре и Москве. Народу на стройку нагнали тьму просто. Потому, строительство Кремля каменного велось быстро — к 6876 году от Сотворения Мира (1368 году) новая крепость была готова. Красиво, когда вся стена из белого камня. Первая-то низкая была, но потом ещё два раза наращивали и кусок прирезали по Неглинке. А ещё храмы внутри Кремля поставили тако же из белого камня.

На улице, шириною метра три, двустороннее движение. Навстречу, на выезд из города саней и телег едет как бы не больше, чем в Москву. Вся улица запружена. При этом, двое саней, если и могут разъехаться на этой «широкой» улице, то вот на соседней, зажатой между заборами подворий и шириной не более двух метров, это даже теоретически невозможно. Хорошо у них проводник местный, и он знает по каким улицам можно ехать, а по каким, хоть дорога в три раза короче, нельзя ни в коем случае. Обязательно застрянешь и придётся кулаками, а то и оружием доказывать, кому вперёд ехать, а кому назад сдавать.

— Эвон виден уже Спасский собор Андроникова монастыря. Деревянным я его ещё помню, но после пожара 1368 года князем Ольгердом устроенном при отступлении, в котором сгорел деревянный собор Андроникова монастыря, монасями при княжей помощи был выстроен из плинфы каменный Спасский собор, с красивыми белокаменными украшениями. Травы разные и чудища.

— А Кремль-то далеко? — не вынес разглагольствования этого гида князь Остей.

Понятно, все устали. Пять дней со всякими приключениями в дороге после малого отдыха в Колуге, а всего дак уже больше месяца в пути.

— Кремль далёко. Велика Москва.

Событие пятидесятое

— В Свя́то-Тро́ицкой пустыни. Нет, князь, скоро не вернутся, туда два дня, там три — четыре и назад два, так что раньше, чем через седмицу ждать не след, — околичник (окольничий) Тимофей Васильевич Вельяминов развёл руками и скорбную мину на упитанном бородатом лице изобразил. (Название окольничий, вероятно, связано с обязанностями «быть около» князя).

Борода рыжая, да и сам боярин рус и голубоглаз, вышел он к ним в древнем каком-то русском шлеме с пикой на верху, в которую вставлены по моде местной петушиные рыжие перья. Шелом называется —