Рябушинские - Сергей Юрьевич Нечаев

свою любовь к детям, он не мог заставить себя жить под одной крышей с избранницей своего единственного сына Василия. Так что он принял решение построить для себя и младшей дочери новый дом, а большой семейный особняк отдать сыну и его супруге.

В итоге молодая пара поселилась в старом доме Носовых, расположенном на углу Малой Семеновской и Введенской площади. Хотя район не отличался особой престижностью, для ткацкого производства он был идеален благодаря близости к пруду и реке Яузе (на различных стадиях производства текстильные предприятия потребляют большие объемы воды). Кроме того, неподалеку находилось Преображенское кладбище, где располагалась община старообрядцев-беспоповцев. С течением времени Носовы разбогатели, купили несколько соседних участков и построили новые фабричные корпуса. Они производили не только сукно для армии под маркой «Промышленно-торгового товарищества мануфактур братьев Носовых», но и особое «кавказское сукно» для черкесок. Рядом с фабричной конторой отец Василия построил дом, который Евфимия Павловна решила преобразовать в «дворец Козимо Медичи».

У супругов было достаточно средств, и Василий Васильевич с готовностью поддерживал любые идеи своей любимой жены, так как сам был человеком по натуре очень спокойным. Что же касается отца Носова, то он с явным неодобрением наблюдал за происходившим в старом особняке, но не вмешивался в жизнь своего единственного сына.

Фима с решимостью взялась за переделку дома. За два года архитектор Иван Владиславович Жолтовский, который начал страстный роман с ее старшей сестрой Елизаветой, преобразил особняк до такой степени, что его залы стали не хуже, чем дворцовые интерьеры.

Помимо И. В. Жолтовского, Евфимия Павловна пригласила художников В. А. Серова, Е. Е. Лансере и М. В. Добужинского. Жолтовский оформил парадный зал второго этажа. Для украшения были использованы коринфские колонны из искусственного мрамора. Иллюзию двусветного зала создавал ряд зеркал, расположенных против арочных окон. Помещение напоминало парадные залы дворцов начала XIX века.

Валентин Серов отнесся к заказу Евфимии Павловны с большим интересом. Ему было предложено выполнить роспись торцевой стены парадной столовой. Валентин Александрович подготовил 29 эскизов на античную тему «Диана, превращающая Актеона в оленя». Однако внезапная смерть 5 декабря 1911 года помешала ему выполнить все задуманное.

С октября 1912 по апрель 1913 гг. в особняке Носовой работал М. В. Добужинский, оформляя парадную лестницу. Выполненная им роспись потолка, имитировавшая мозаику, считается одной из самых известных его монументальных работ. Художник использовал насыщенные синий и черный цвета в сочетании с позолотой.

В результате особняк Евфимии Павловны стал одним из художественных центров Москвы, где устраивались литературные вечера, театральные представления, вернисажи с участием известных поэтов и художников.

Ю. А. Бахрушин пишет в своих «Воспоминаниях»: «Она была типичной представительницей меценатствующего московского капитализма. Окруженная поэтами-символистами и художниками-мирискусни-ками, она “рассудку вопреки, наперекор стихиям” превращала памятный мне по детству старый носовский дом на Введенской площади во дворец Козимо Медичи»[243].

Зимой 1910 года художник Константин Сомов пришел в гости на Введенскую и начал писать портрет Евфимии Павловны, находя ее «очень и очень интересной для живописи». Он потом рассказывал: «У нее очень особенное лицо. Сидит она в белом атласном платье, украшенном черным кружевом и кораллами, оно от Ламановой, на шее у нее четыре жемчужных нитки, прическа умопомрачительная»[244].

И кстати, знакомство Евфимии Павловны с Константином Андреевичем сыграло большую роль в формировании ее художественных вкусов. К. А. Сомов так и записал в своем дневнике: «Е. П. сегодня говорила мне, что я в ее жизни сыграл очень большую роль»[245].

17 января 1910 года Сомов написал сестре Анне Андреевне: «Днем к нам на файфоклок приезжала и другая моя модель, Носова <…> Блондинка, худощавая, с бледным лицом, гордым и очень нарядная, хорошего вкуса при этом»[246]. Они вместе бывали в театрах, на выставках и в музеях. Встречались они и после того, как работа над портретом была завершена.

А вот скульптор Анна Голубкина не впечатлилась нарядами Носовой-Рябушинской, но ее «особенное лицо» привлекло внимание. Она, как обычно, пыталась разгадать свою модель, и ей это удалось. Однако мраморный бюст, созданный ею, не удовлетворил заказчицу и ее семью, кроме брата Михаила, который купил гипсовую версию, удивляясь, как точно Голубкина передала характер сестры. Бюст, изображавший «вечно недовольную Фиму», выглядел даже более высокомерным, чем она была на самом деле. Анна Семеновна попыталась создать новый бюст, но вскоре отказалась от этой идеи, заметив: «То же самое получается. Радости в ней не вижу»[247].

Евфимия Павловна проявила себя не только как очаровательная, но и как весьма энергичная женщина. Ей удалось организовать стильный литературно-художественный салон, который привлекал выдающихся поэтов и художников своего времени, таких как Михаил Кузмин, Константин Сомов, Сергей Судейкин, Мстислав Добужинский и многие другие. Она часто позировала для своих портретов, и ее писали Александр Головин и Николай Феофилактов.

Евфимия Павловна обожала Англию и все с ней связанное. Ее племянник Ю. А. Бахрушин, который явно недолюбливал тетку, в своих «Воспоминаниях» потом написал: «Рябушинские имели особенность чрезвычайно громко разговаривать, орать, так что, когда они собирались вместе, всегда казалось, что в доме происходит какая-то невероятная ссора, а на самом деле велся самый мирный, задушевный разговор. Получившие в свое время английское воспитание, они строили свою жизнь в Кучине на манер британских помещиков, увлекались спортом, заводили английские газоны»[248].

Ю. А. Бахрушин считал, что для его тетушки заграница была недостижимым идеалом, которому она пыталась подражать – от последних мод из Парижа до особой почтовой бумаги. Особенно его поражали охоты, которые проводились в имении Кучино: с гончими, мужчинами в красных фраках и дамами в амазонках, как в современных сериалах о британской аристократии.

Не менее забавным было наблюдать, как Евфимия Павловна отправлялась на рыбалку с помощником, который нес для нее удобное кресло и большой зонтик. Как только кресло устанавливали и зонтик раскрывали, он подготавливал удочки, насаживал червяка на крючок и передавал снасть Евфимии Павловне, которая забрасывала ее в воду, сидя в кресле. Служитель стоял за ее спиной, и, если ей удавалось поймать рыбу или нужно было сменить насадку, она молча протягивала удочку назад, а он снимал рыбу или менял червяка. Ю. А. Бахрушин пишет в своих «Воспоминаниях»: «Мы, взирая на это священнодействие, молча переглядывались и посмеивались исподтишка»[249].

К тетушкиному увлечению коллекционированием племянник относился столь же скептически: «Евфимия Павловна собирала старинные силуэты и портреты русских мастеров XVIII века, но не ради их изучения или сохранения, а просто так – надо же что-нибудь собирать, чтобы не отстать от других, раз на коллекционерство мода. И даже здесь она ухитрялась рекламировать себя – репродукции силуэтов из ее собрания появлялись даже в специальных зарубежных