Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

указа 1731 г., очевидно, спровоцировал донос крепостного Ивана Максимова на гезеля архитектуры Алексея Евлашева. Максимов выкрал у своего господина список заговора «от супостатов», но донес только тогда, когда получил телесные наказания от помещицы — матери Евлашева. Дело попало в Синод, но, поскольку Алексей Евлашев держался на допросах уверенно и всячески показывал свое пренебрежительное отношение к написанному «в детстве» тексту, Синод признал дело «мелочным» и постановил отпустить Евлашева, «того ради, что важности в том письмишке, кроме суеверных бредней, ничего не признавается»{477}.

В 1737 г., прямо ссылаясь на указ 1731 г., доносил в Тайную канцелярию секретарь князя Федора Саввиновича Горчакова Михаил Ардинавский. Ардинавский писал, что Горчаковы вопреки императорскому указу призывают в дом ворожеев, чтобы узнать, кто из дворовых их «портит», и тот, на кого падало подозрение, бывает пытан и бит до смерти. Кроме того, как доносил Ардинавский, помещица Горчакова якобы сама пробовала через «наговорный пирог» «испортить» дворовую, с которой у помещика «был блуд». Неплохо светски образованный, Ардинавский составил донос, всячески выдвигая идеи попечения о государственном благе: кроме указаний на жульничество «ворожеев», Ардинавский не забыл указать и утаенную Горчаковыми от налогообложения мельницу, а сокрытие сыновей Горчаковых от службы описывал как прямой ущерб армии и казне. Но и это не помогло. Дело передавалось по инстанциям без решения, и все это время дети и жена доносчика содержались у Горчакова «в цепях и железах»{478}.

К этому же кругу дел принадлежат материалы следствия 1741 г. по обвинению, выдвинутому против сержанта Ивана Рыкунова его крепостным человеком Сергеем Корсаковым (Корсаков усмотрел у хозяина запись «приворота для девок»){479}. Наконец, нельзя не упомянуть известные материалы о жалобах крестьян села Смородиного на игумена и братию Курского Знаменского монастыря{480}.

Таким образом, народные магические представления породили весьма своеобразные формы социального протеста — «порчу», «привораживание» и даже попытки навлечь на душевл ад ельца правительственные кары по обвинению в волшебстве. «Оружием» обычно становились чтение заговора «ко власти» или вполне традиционные «волшебные» «наговорные» предметы (корешки или травы, лягушки, а также соль, пот, материнское молоко). Причем помещики страшились не реальной отравы, а магической соли, хотя к чести следствия должно отметить, что оно каждый раз проверяло, не ядовиты ли корешок или трава{481}.

Впрочем, не станем преувеличивать веса «магического» в социальной сфере. В ХУЛ! в. в России серьезные социальные конфликты решались иными, вполне рациональными действиями, нередко с использованием настоящего оружия. В таких случаях речь уже не шла о том, чтобы сделать барина «добрым» и «милостивым». Нельзя не заметить, что рациональные аргументы приобретали все больший вес на разных ступенях социальной лестницы. И все-таки при выборе способа защиты или нападения при социальном конфликте весь XVIII в. сохранялись и магические варианты. Недаром же в 1702 г. на берегу Москвы-реки одна крепостная спросила другую: «Добро ли тебе у хозяина жить и нет ли от кого какой лихоты?» — и... поделилась наговорным «зельем»{482}.

Глава 8

Магия и любовь

«Разве питьем женку возьмешь — нужна сводня с заговором», — сокрушенно произнес в 1702 г. ротмистр Андрей Новокщенов, имевший, кстати, винную торговлю и превосходно знавший, какие преимущества можно получить за угощение крепкими напитками{483}.

Как бы отвечая ему, в 1737 г. дворовая девка Устинья Григорьева сочла свою первую любовь к солдату — «тоску великую» — колдовством: «оной ли солдат или другой кто напустил?». Бороться с чувством Устинья решила магическим способом. Она пошла к коновалу Масею, и тот наговорил над чаркой с вином, куда постругал какой-то корень. Устинья выпила, и «от тоски ей... учинилось свободно, и с того времени ей, Устинье, и тоски уже не было»{484}.

Так происхождение любовной страсти в традиционном сознании накрепко привязывается к магическим чарам и колдовскому вмешательству. Объясняется это целым рядом причин.

До начала XVIII в. ничто в отечественной словесности не могло составить конкуренции заговорам-присушкам в описании любовного томления и жара; таким образом, заговорно-заклинательная поэзия значительно повлияла на формирование представлений о любовной страсти. Описание любовных страстей в магических текстах, датированных XVI I–XVIII вв., — приворотных и отворотных заговорах — окрашено сильной эмоциональностью: состояние страстной любви, которое должно было вызвать магическое действо, — это и пожирающий огонь, и иссушающая, смертельная тоска{485}.

«Сливалось и слипалось сердце у сей рабы с тем рабом в единое место», «жарко таяло сердце» (XVII в.), «чтобы от той тоски тосковала и сухотой сохнула и кручиной великой, не могла бы в мыльне веником спариться, ни водою смыться и обдаваться, ни отец, ни мать не могли бы ни пособить, ни помочь... невместимо было ни есть, ни пить, ни спать, ни лежать, ни думать»; «отсуши у сей рабы имярек тело румянное и лицо белое, и зажги в ней ретивое сердце, горячую кровь, хоть и плоть, и мочь, юность и ярость <...> и чтобы думала да сохла, горевала, тосковала и плакала по всяк день и по всяк час» (1734 г.); «лежала и тосковала в денном часу, в ношном и во утренном <...> трепетала и тосковала<...> горевала, в воду ся бросалась и во огныя металась, в петлеса давилась<...>, высохла, что щепочка <...> И как на церкви крест повершен, мир крещеной, народ Божия к ней приклонились — и так бы раба Божия имрка ко мне, рабу Божию имрку, прислонилась бы раба Божия имрка всем серцем, всем животом своим, и верует своей правдою и душой, и телом своим» (из заговоров 1718 г. и 1750-х гг.){486}; «зажги ты у нее душу и тело, и ретивое сердце, хоть и плоть, и юность, и ярость в жаленье и раденье, в совет ей и любовь, тосковала б и плакала, жалела бы и радела, совет бы советовала всегда со мной, добрым молодцом имярек, по всяком деле, на всяком месте, во дни и в нощи, в часу и в получасу, и в перечасье, во всех 24 часах, в ежбе не заедала, в питье не запивала, в гулянье не загуляла, ветром бы не одувало, дождем не обмывало, на воде не тонуло, на огне бы не горело. Казался бы я, доброй молодец имярек, краше Краснова солнышка, миляя бы отца и матери и всего роду и племени» (1776 г.){487}.

Не думаю, что единственной причиной