Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

— он просто отперся ее «коробошным ключем») в Сыскном приказе созналась, что действительно получала у названных женок близ Каменного моста «наговорные крупы», «и во оные оговорные крупы клали зелья, которое значилось черное, а какое имянно, про то не знает». Магические «крупы» были нужны Аграфене вначале, чтобы избавиться от помещицы, «для того, что была она до ней весьма не добра», а во второй раз — чтобы новую барыню приворожить: «чтоб она была до ней добра». Аграфена признала, что первую помещицу потчивала «крупами» трижды и от того Марья Евтропова действительно умерла. Свои показания Аграфена не изменила и под пытками{455}.

В 1745 г. в наговорном «яром воске» искали избавления от многочисленных побоев «за домашние вины» и «продерзости» крепостные камер-юнкера Никиты Андреяновича Возжинского. Обнаружилось это в ноябре 1745 г., когда крепостную Ульяну Афанасьеву велели наказать за то, что в сваренном ею супе господа выловили «веревки и мочалки». Испугавшись побоев, Ульяна созналась, что для умилостивления помещика она кинула в печку воск. Этот воск приобрели в кабаке у некоего матроса крепостные Возжинского и испытывали воск на господах не единожды, но, разуверившись в его силе, отдали Ульяне, чтобы она сожгла воск в печи. Привлеченный к следствию крепостной Возжинских Аврам Егоров в расспросе сказал, что ему воск за 10 копеек продал солдат и что солдат велел носить воск прилепленным к нательному кресту, тогда помещик и помещица будут милостивы: «И ежели когда ево означенной помещик ево захочет бить, то б он, Егоров, говорил тихо: Никита Андреянович, взгляни на меня, аки соколье сонце, взгляни на меня ангельским духом, облекися, твое сердце, матернею кровью — и тогда-де мать Пресвятая Богородица сво не попустит» (л. 10){456}.

Подьячий Преображенского приказа Петр Исаков 12 октября 1702 г. донес на свою дворовую девку Ефимью Михайлову, что та пыталась опоить его жену. Ефимья показала на свою сестру Устинью, давшую ей «отраву» зеленую — чтобы помещица была милостива. Жена Петра Исакова действительно была к дворовой Ефимье Михайловой «лиха и бивала ее безвинно», за что крепостная и мстила, давая «отраву камочками» в пиве, после чего «тоска на нее (помещицу. — Е. С.) приходила почасту». Только потому, что Устинья Григорьевна Исакова умерла не сразу, а через три года после получения «отравы», в Преображенском приказе сочли, что «отрава» была не смертельная. Между тем Ефимья с сестрой были «биты нещадно» и сосланы навечно в Горицкий Белозерский монастырь{457}.

В 1737 г. у дворовой Устиньи Григорьевой Клобковой в пожитках случайно, при пожаре, нашли неведомые коренья. Эти коренья, как Устинья призналась на допросе, она носила как оберег по указанию коновала Масея, надеясь таким волшебным средством снискать милость помещика: «дабы не касалось до ней какой от кого лихости», «чтоб до ней, Устиньи, были люди добры, а лихости не было»{458}. После следствия и пыток Устинью сослали в Оренбург.

Аналогичные «незнаемо какие волшебный коренья с воском» нашел в 1762 г. в своем доме капитан-поручик Петр Егорович Пашков. В ходе дознания выяснилось, что эти коренья крепостной Григорий Степанов сын Шилин, кажется, намеревался класть в господских покоях под порог. Шилин показал, что раздобыл их у цыгана в городе Веневе на базарной площади, но и после того, как корешки были освидетельствованы и найдены «невредными», Шилина трижды пытали и только затем вернули к хозяину{459}.

В 1752 г. белгородская дворовая Марфа Королева в отместку своей госпоже, избивавшей дочь Марфы, использовала древний прием контактной магии: она «вынимала ступню» бригадира Костюрина (мужа помещицы), произнося заклинание, чтобы господин был всегда болен (и он, как выяснилось, занемог!). На том месть дворовой не закончилась: Марфа, «наговорив на воду», «испортила» дворовую женку Домну и, наконец, совершила известный ритуал сельскохозяйственной магии — «чинила залбм» ржаным колосьям, «чтоб тому ржаному хлебу урожая не было». Дело рассматривалось в Белгородской консистории и в губернской канцелярии, но не вполне ясно, чем закончилось{460}.

В 1752 г. сенатский секретарь Степан Семенович Алексеев донес в Сыскной приказ на свою дворовую — на вдову Ирину Иванову, обвинив ее в том, что Ирина подсунула в спальню его жены под кровать живую лягушку, а потом еще и использовала лягушку сушеную. Ирина Иванова повинилась в содеянном вредоносном магическом действе. Ее пытали трижды, и она призналась, что живую лягушку поймала на Москве-ре-ке, узнав от колдуна, что если лягушка под постелью умрет, то помещица высохнет до смерти («лягушку живую принесши с Москвы-реки, под постелю помещицы своей пустила она, Ирина, на смерть той помещицы своей, коя бы имела быть от того, когда б ту лягушку никто не видал и та б лягушка в той светлице умерла, то б-де и помещица ее от того могла умереть».). Вторую, сухую лягушку, Ирина запасла еще до приезда в Москву, якобы получив от колдуна Максима Иванова Ботнева, и сумела привезти ее в господский дом, зашив в подушку («А... сухую лягушку привезла она, Ирина, в Москву из деревни зашитую в подушке своей и намерена была, истолокши мелко и улуча время, дать в квасу оной помещице своей, от коей бы-де та помещица ее того ж часу могла умереть, токмо ж она такого случая сыскать не могла. А тому злу научена она от мужика колдуна, у коего <...> она, Ирина, живала».). Из дела неясно, почему Ирина смертельно ненавидела свою госпожу. В Сыскном приказе постановили сослать Ирину Иванову навечно в Оренбург за счет помещика, отказавшегося забрать ее в свой дом обратно{461}.

Аналогичное дело с сушеной лягушкой рассматривалось в Сыскном приказе и через пять лет, в 1757 г., когда поручик Решоткин в испуге донес на свою крепостную, заподозрив во вредоносном волшебстве: «Прошедшего ноября 6 дня в бытность мою в квартире моей крепостная моя женка Ульяна Яковлева дочь по требованию моему в ночи подавала мне пить квасу, а как я тот квас выпил, обронила она, Ульяна, от себя на пол исушеную лягушку, которая мною была поднята. И она, показанная жонка, мною ж спрашивана, для чего она такую лягушку у себя имеет, где и от кого ее получила? На что она мне ответствовала, будто б для того, чтоб я и жена моя до нее были добры; и всегда подкладывала к нам на постелю, а взяла от одной жонки вдовы Анны, а более я о том ее, Ульяну, и не спрашивал, почему видно с того ее волшебства и порчи помянутая жена моя с ее