Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

песку да ушат воды, песком ружье заряжает, водой ружье заливает, как в ухе сера кипит, так бы в ружье порох кипел, а он бы, сберегатель мой, повсегда бодр был, а монарх наш царь Петр, буди проклят, буди проклят, буди проклят». Дело Кочергина рассматривалось как политическое. В Преображенском приказе Кочергин был пытан до пяти раз и приговорен к смертной казни, по именному указу замененной вечной каторгой{426}.

В том же 1719 г. беглый рекрут и «разбойник» Леон Федоров донес на курских помещиков Мозалевских, показывая, что Антон Мозалевский «ворожит, шепчет и бобами разводит, угадывает верст за тысячею и больши, что делаетца, и знает про государя, когда будет или не будет удача на боях против неприятеля» (л. 1). Мозалевского по указанному адресу не нашли, но поспешность сыска привела к тому, что все курские Мозалевские были привезены в Преображенский приказ, где донос расследовали по всей строгости закона, но за Мозалевскими ничего не обнаружили{427}.

В 1721 г. подьячий Никита Яхонтов и рассылыцик Лука Ларионов объявили «слово и дело», обвинив дьяка Василия Васильева, что тот будто бы знает заговоры, как царя сделать милостивым и смирным, как малый ребенок. После пыток в Преображенском приказе выяснилось, что Васильев, вероятно, лишь гадал о том, какова будет реакция царя на «ведомости о переписке крестьян», и интересовался излечением «от порчи» своей жены. Изветчиков отправили на каторгу, а дьяк был освобожден{428}.

В 1725 г. в Преображенский приказ пришло доношение Александра Прибышевского, служителя дома Александра Даниловича Меншикова, о девке Дарье Филипповой из города Сумы, которая желает сообщить по важному делу. Дарья, в свою очередь, донесла, что она и еще одна дворовая хотели бежать от побоев жены сумского полковника Кондратьева, но другие дворовые их предупредили, что побег не будет иметь успеха, так как полковница имеет двух баб-ворожеек, которые ворожат, разузнавая про дворовых, а кроме того, могут сделать так, чтобы император был милостив. А когда полковника посадили по делу Мазепы, то они якобы ворожили на судей и скакали на помелах, чтобы помещика не судили. В Преображенском достоверность показаний проверять не стали, ибо, узнав, что полковник сидит по делу Мазепы в Сенатской конторе, тут же девку Дарью препроводили в Сенат{429}.

Приведенные материалы свидетельствуют о том, что по крайней мере до 1730-х гг. вера в «заколдованного царя» продолжала властно вторгаться в политическое сознание российских подданных. Но характерная черта всех этих процессов — изветы поступают от зависимых представителей «низов» общества на власть имущих. В основном они содержат намеренный навет с целью отомстить за побои и притеснения или избегнуть наказания; сомнения в возможности колдовского преступления у изветчиков не возникало.

В послепетровские годы, вероятно, ворожба вокруг императорского трона поутихла, и во времена Анны Иоанновны при всем интересе Тайной канцелярии к «ложным волшебникам» громких процессов об «околдовании» императрицы не было.

При Елизавете Петровне, которая, по замечанию Екатерины Великой, «верила в чары и колдовство», к заговорам с упоминанием «царя» или колдовству в императорских покоях вновь стали относиться с очевидным вниманием. В 1745 г. в доме дьякона Успенского женского монастыря во Владимире Федора Андреева нашли «приличные к волшебству заговорные письма, между которыми явилось письмишко на малой бумашке»: «Царь славы, и я царя не боюся, и я царя не блюдуся. Как у мертвеца сердце не взрыдает и руки не подымаются, как от земли суда нет, так бы у судей серцы бы не взрыдало и руки бы не подымались на меня, раба Божия имярека. Аминь». Заговору на власть синодальные следователи явно попытались придать политический смысл: он был изъят из дела о еретических (хлыстовских) собраниях во Владимирской губернии и передан в Тайную канцелярию. Следует отдать должное политическому сыску 1740-х гг. — в отличие от Синода светская инстанция в правление императрицы заговором с упоминанием «царя» (хотя в данном случае «царь славы» — это, должно быть, сам Христос) не заинтересовалась, и обвиняемого вернули в духовное ведомство для продолжения расследования о хлыстовских «сборищах»{430}.

В 1756 г. волшебство вторглось в покои самой императрицы: в галерее Зимнего дворца рассыпал свои порошки Петр Васильевич Салтыков, желавший, как мы помним, снискать расположение государыни, а также получить уплату его карточных долгов и разрешение отбыть в отпуск от двора. Несмотря на высокие заслуги отца и матери Петра Васильевича, его «колдовство» было признано тяжким государственным преступлением, хотя камергер мало думал о политических последствиях своих деяний.

Исключение из арсенала ведущих политиков средства «околдования» государя не значило, что магическое не станет использоваться в придворной игре{431}. Так случилось в сентябре 1754 г., когда под подушкой императорской кушетки были обнаружены странные корешки с намотанными на них волосами.

Вот как это событие описано Екатериной II:

«Любимая камер-фрау императрицы (Елизавета Ивановна Франц. — Е. С.) просунула руку под изголовье Ея Императорскаго Величества и вытащила ее, говоря, что мантильи под этим изголовьем нет, но что там есть пучок волос или что-то в роде этого, но она не знает, что это такое. Императрица тотчас встала с места и велела поднять матрац и подушки, и тогда увидели не без удивления, бумагу, в которой были волосы, намотанные на какие-то коренья. Тогда и женщины императрицы и она сама стали говорить, что это, наверное, какие-нибудь чары или колдовство, и все стали делать догадки о том, кто бы мог иметь смелость положить этот сверток под изголовье императрицы...» Подозрение пало на жену императорского обер-камердинера Μ. И. Воронова — Анну Дмитриевну (в первом браке Думашеву), которая была отправлена для следствия в Тайную канцелярию; за ней туда же препроводили двоих ее сыновей и мужа, под арестом наложившего на себя руки. Допрошенная главой Тайной канцелярии А. И. Шуваловым, Анна Дмитриевна, кажется, призналась, что, «дабы продлить милость императрицы к ней, она употребила эти чары» (сведения из «Записок» Екатерины II). Хотя при освидетельствовании корешок, найденный в императорский покоях, был признан «невредным», в 1756 г. Анна Дмитриевна еще находилась под надзором{432}.

Очень похоже, что в случае с Анной Дмитриевной Вороновой-Думашевой «суеверие» императрицы было использовано в придворной интриге, задачей которой, скорее всего, было устранение приближенной к Елизавете обер-камердинерской четы (трудно сказать, была ли в появлении тех «невредных» корешков вина слишком высоко вознесшейся Анны Дмитриевны, или она созналась в волшебстве из страха). Можно согласиться с мнением К. А. Писаренко, который высказывает серию веских аргументов в пользу того, что Анна Дмитриевна была отстранена не из-за «волшебного корешка», а по продуманному плану Шуваловых