Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

по вся часы, во всю дватцать четыре часа, и во веки веков. Аминь»{399}; «всем царем православным, князем и боярам власти, архиепископы и епископы, архимандриты, игумены, священническия чины, иноческия и все православный»{400}). Более того, монарх в заговорах «ко власти» мог быть и поименован: «а монарх наш царь Петр, буди проклят, буди проклят, буди проклят»{401}.

Не беремся утверждать, что заговоры «ко власти» являются вполне надежным источником для реконструкции образа власти в тот или иной исторический период; чаще всего можно датировать только время бытования текста заговора, но никак не его появление. Между тем модель взаимоотношений власти и подвластных, представленная в архаической форме заговорного текста, нельзя не принимать во внимание при анализе архетипических представлений о реализации функций власти. По наблюдению А. Л. Топоркова, «идея суда подменяется в заговоре идеей спасения», а «отношения с властью рассматриваются не в плоскости правовой, а в плоскости религиозно-мифологической»{402}. Но при этом, сколь бы ни была абстрактна в заговоре категория власти или сколь бы ни был обширен и конкретизирован список чинов, облеченных властью, магический смысл текста лишний раз доказывает: реализация функций власти, включая судебную, имела для субъектов магического ритуала с древности и до Нового времени полумистический, закрытый характер. В этом, судя по всему, Россия не отличалась от Запада: по замечанию Μ. Фуко, до конца XVIII в. во Франции, как и в большинстве европейских стран, все уголовное судопроизводство было тайным, и «непрозрачное не только д ля публики, но и для самого обвиняемого знание являлось абсолютной привилегией стороны обвинения...»{403}.

Знанием о законодательстве и о регламенте судопроизводства (к тому же закрытого!) обладали лишь единицы подданных, судебные решения часто не находили у современников рационального объяснения и требовали апелляции к «иному», в том числе к магии (что не исключало попыток решить дело посредством взятки){404}.

В конечном счете заговоры «ко власти» воспроизводят две основных модели «идеального отношения» власти к субъекту магического ритуала — власть, узрев имярека, устрашается или, напротив, умиляется. В текстах, бытовавших в России XVIII в. и использовавшихся перед походом в суд или к начальствующим, формула устрашения власть имущих звучала следующим образом:

«Как дрожат и страшатся, боятся заецы страшнаго гро[ма], так бы боялися и страшилися, и дрожали от меня, р[аба] Б[ожия] и[мярек], всяких чинов люди.

Как у мертвого человека речи нет, тако бы речи не было ни у какова человека супротив р[аба] б[ожия] и[мярек] всегда и ныне. Аминь»{405}.

Власть умиленная выступала в текстах в таком, например, контексте:

«Како [радуется?] Пресвятая Богородица Светлому Христову Воскресению и жены мироносицы, и святыя апостолы, тако ж возрадовались бы и на меня, раба Божия, царь, архиепископ и епископы, архимандриты и игумены, старцы и бел цы, и все православный Христианы — мужие и жены, и малые младенцы.

Коль любо всякому человеку хлеб и соль, злато и серебро — толь бы я мил был, раб Божий имрек, любим был всякому властелину, архиепископу имрек и епископу, а мой бы ныне супостат стоял бы, аки нем, языки бы их тетеревины, глаза волчьи, сердце заечье — не могли бы никакова слова говорить»{406}.

Цель заговора «ко власти» в обоих случаях одна — перемена ролей властвующего и подвластного и в конечном итоге утрата властью своей сущности — властной силы, способности к действию и противодействию:

«И как царю травы все травы покланяются и повиноваютца, и постилаютца, и таковы бы мне, рабу Божию имрак, покланялися и повиновалися... всякия власти и государевы начальный люди...»{407}.

Очевидно, что онемение, дрожание, страх или умиление, просветление, радость власть имущих пред имяреком, гиперболизированные в заговорной формуле, — это чувства, которые должен был испытывать сам субъект при столкновении с судом, властителями гражданскими и церковными, подданный перед императором или крепостной перед помещиком, но никак не наоборот.

У основания иерархии власти, на уровне отношений хозяина и работника, начальствующего и подчиненного (об отношениях помещик — крепостной см. в следующей главе) мечтания обычно не простираются далее «приворожения» хозяина, начальника, чтобы он стал «добр», благосклонен, обеспечил продвижение по службе. В этом случае заговорная формула может показаться даже избыточно сильной, что, впрочем, не удерживало от ее произнесения: в 1749 г. пошехонец дьячок Иван Кузьмин приведенный выше заговор «Иду на них, аки волк...» «чинил» в своем доме, отправляясь в Ростов всего-навсего для получения пономарского звания{408}. И если Иван Кузьмин стал-таки пономарем и четыре года ростовские духовные власти не ведали о таком своем «устрашении», то манипуляции с наговорной солью работника Петра Попова в Ярославле сразу вскрылись и стоили ему наказания кнутом. А между тем Петр Попов желал, кажется, только «чтобы хозяин (посадский человек Иван Стефанов сын Попов. — Е. С.) был до него добр»{409}.

При анализе магических действий «на суд и власти» следует, и это специально было отмечено В. Кивельсон, иметь также в виду еще одно обстоятельство: в средневековой Руси суду земному, как и всей власти, придавался сакрализованный смысл (отсюда и особое значение «божьего суда»-поединка и крестоцелования-клятвы); «неправый суд», как и неправый совет государю, в свою очередь, вызывал подозрение в магическом вмешательстве и колдовстве{410}. В XVIII в. суд в общественном сознании не освободился от прежнего религиозно-провиденционалистского компонента. Как и прежде, сохранялось значение крестоцелования и клятвы, а в практике судопроизводства оставалась норма, согласно которой человек, выдержавший три пытки и не изменивший показаний, освобождался от дальнейшего дознания, и его слова принимались на веру{411}. Вот почему и в XVIII в. стремление с помощью заговоров, магических действий, талисманов воздействовать на суд или «обтерпеться» при пытке расценивалось властями как отягчающее обстоятельство, доказывающее вину, изменяющее «Божью волю»{412}.

В 1724 г. в Преображенский приказ поступил донос на крепостного человека князя Михаила Юрьевича Одоевского — Федора Федотова Охотникова. В доносе, составленном крепостным Одоевского, говорилось, что Федор Охотников переписал «заговорное письмо». «Письмо» было предъявлено в Преображенский приказ; оно действительно содержало заговор на умилостивление властей и судей. Глава Преображенского приказа И. Ф. Ромодановский потребовал выспросить у Федора прежде всего, «в какую силу списывал и у себя держал» «и в том, что во оном письме показано — быть несудиму — в какую силу учитель ему толковал»{413}.

В 1725–1726 гг. Тайная канцелярия расследовала донос на полковника Ивана Бороздну, с пяти пыток он своей вины не