Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

в противоречия, зачастую взаимодополняли одно другое в религиозной жизни православного человека XVIII в. Если для исполнения желаемого не помогали христианские молитвы, паломничество, обращение к священнику, страждущему не составляло труда обратиться к магическим словам, талисманам, помощи волшебника; и, наоборот, исполнение магического ритуала не мешало многим пребывать в лоне церкви.

Примеры такого «перетекания» магического в христианское, христианского в магическое в высшей степени примечательны{346}.

Страдавший запоями и тяжелыми видениями нижегородец Михайла Смирнов молился перед иконами и даже поселился у своего духовного отца, чтобы избавиться от мучивших его кошмаров («желая, бывши при том священнике, лучше от таковых привидений и страху свободится, по которой прозбе тот священник ево, Михайлу, тогда в дом свои привел, читал над ним святыя книги...». — Л. 14). «Мечтания» долго не отпускали Михайлу, однако из дома священника он вернулся исцеленным. Когда, вспоминая страшные видения, Михаила Смирнов рассказал о них, кажется, в кабаке крестьянину Андрею Пердуну, тот поставил диагноз: «К тебе в вышеписанных мечтах приступает сила ди-яволская от пьянства, и надобно-де пьянства отстать, и ежели впредь тебе приключится, то-де пришли по меня, и я-де ту дияволскую силу от тебя отгоню» (л. 18). Действительно, через год впавшему в горячку Смирнову «таковое мечтание и страх учинился» вновь; Михайла кинулся в дом священника и оттуда послал сына за волшебником Андреем Пердуном. Андрей Тимофеев Пердун пришел к Михайле (в дом священника!) и «востребовал воды, <...> почерпнув в оловянной стакан; отворотясь от него, Михайлы, на ту воду шептал с минуту, а что имянно шептал, того он, Михайло, не знает и не слыхал, понеже то шептание от него, Пердуна, происходило весьма тихо, и потом-де, оборотясь к нему, Михайлу, велел ему, Михайлу, перекреститься, и как он, Михайла, перекрестился, тогда тот Пердун из своих рук поил тою водою<...> И потом по напоении он, Пердун, ему, Михайлу, на гайтан, на коем он, Михайло, животворящий крест носит, навязал травы пучек неболшей... И не требуя от него, Михайла, за оное платы, пошел из двора того священника. И после-де того напоения <...> водою и отправления молебного пения от вышереченных мечтаний и страхов он, Михайло, свободился <...>. Пердун после означенного шептания на воде<...> в дом к нему, Михайлу, приходя, говорил: «Молись Богу, впредь, конечно, не явятся!». И он, Михайло, ево, Пердуна, за то обещание, а паче за прежнее... действо паивал вином...» (л. 19—19об.).

Михайла Смирнов, кажется, даже не подозревал, что допустил в доме священника греховное магическое действо — напротив, он представлял введшего его в тяжкий грех Андрея Пердуна фурьеру Крылову так: «Етот человек мне великой благодетель!» (л. 2){347}.

Простительное для неграмотного пьяницы смешение «молебного пения» с магическим действом, казалось бы, вовсе было непростительно для священника. Тем не менее в Петербурге поп Петр Осипов читал заговор «К суду иттить», по его собственному признанию, «в 730 г. после Рождества Христова, когда намерен был он, Петр, со крестом славити (sic!), дабы те люди, к которым он идет, были к нему милостивы»{348}.

В 1774 г. с «заговорным письмом» был пойман 28-летний колонновожатый Иван Соколов, совершавший паломничество к святыне. Иван Соколов был не просто грамотным человеком, он получил уникальное для своего времени образование: учился сначала в Московском университете, а затем в Петербурге в новооткрывшейся Академии художеств. Благодаря поддержке графа Захара Григорьевича Чернышева Соколов стал колонновожатым и квартирмейстером, но считал, что жизнь его не удалась. А потому Иван Соколов обзавелся магическим текстом, переписывая который вписал в волшебные формулы имена всех, от кого зависел по службе; этот список колонновожатый носил при себе. Заговор был найден у Ивана Соколова в тот момент, когда он, взяв отпуск на два месяца, вместо посещения отца в Воронеже решил навестить образ Николы в Пудожском уезде. Образ считался чудотворным и приносящим «счастье»{349}.

Паломничество к святыне окончилось печально и для крестьянина Белозерского уезда Матвея Казаринова. В 1741 г. он пришел «для молебствия» в Устюжну, там напился допьяна и заснул, а пробудился уже в Устюженской канцелярии, куда был достален по обвинению в волшебстве. У Матвея Казаринова были найдены в кармане два списка заговоров (один «для суда» и второй, чтобы свадьбы «отпускать»), которые, отправляясь на богомолье, он почему-то прихватил с собой{350}.

«Черная магия», отягченная богоотступничеством, также едва ли могла существовать вне христианских символов и представлений. Поэтому магический обряд с призыванием демонических сил сопровождался «вывернутым» почитанием, то есть поруганием, сакральных предметов: икон и креста, — чтением молитв «наоборот», отказом от крестного имени, лицедейством и проч.{351}

Особенно ярко описали «антиповедение» своих мужей-волшебников жены Якова Ярова и Ивана Черноголенина. По свидетельству Варвары Яровой (1740 г.), симбирский посадский человек Яков Яров, «зашед за подволоку, где имелись святые образа, поставил их ликом к стене», «молился на запад левою рукою ниц», а «ложася спать и вставая, водою не умывался и святым образам не покланялся, и крестного знамения на себе не имел», а жене, ежели родит, велел «младенца отдать крестить [sic!] отцу ево Сатанаилу»{352}.

В 1748 г. Ульяна Черноголенина сообщила попу, что ее муж забыл страх Божий. По ходу дела выяснилось, что Иван Черноголенин в православные праздники «творил с женою блуд», не молился сам и не давал молиться жене; и свечи от икон отнимал; не причащался сам, а один раз, когда его в болезнь причастили, выплюнул Дары; по ночам же разговаривал, произнося: «Батюшки мои, диаволы!»; диявола призывал к себе в помощь и называл святым [sic!], чтоб он ему дал всякого здоровья, а когда ел, ложку поднимал и говорил: «Други мои, диаволы, ешьте!» Свидетели-соседи подтвердили показания Ульяны. Сам Черноголенин повинился только после пытки, но, кажется, в отличие от Ярова сожжен не был: его отправили для увещевания к костромскому епископу{353}.

Магический обряд порчи родственников мужа, произведенный в Дмитрове посадской женкой Домной Егоровой Рыбниковой, также наполнен «вывернутой» христианской символикой. Напомню: Домна призналась, что «подлинно от креста Христова, от всего мира отрекалась и на тот крест ногою наступала»{354}.

Ношение креста, хождение в церковь, исповедь и причастие — центральные акты для понимания принадлежности православного христианина к церкви, — безусловно, имели важнейшее значение и для магического сознания.

С одной стороны, отказ от этих знаков воцерковленности маркирует «антиповедение» человека, прибегающего к крайнему средству «черной магии» — призыванию беса{355}. С другой, присутствие на церковной службе, хождение к исповеди и причастию, по