Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

Трудно представить, что широкие слои русского общества XVII и тем более XVIII в. сознательно отдавали дань язычеству или «языческой» магии. Большинство из привлекавшихся к следствию за магические практики регулярно исповедовалось и причащалось, признавая тем самым православный Символ веры. А православное исповедание полагает необходимым для каждого верующего христианина во всех чаяниях надеяться только на Бога, обращаясь только к Нему с каноническими, освященными церковью молитвами. Те, кто верили в магическое, по учению церкви грешили против первой заповеди о почитании Бога единого. Вот как толкует их прегрешения выдающийся катехизатор Платон (Левшин):

«Волшебники <...> испытанием некоих слов обещают счастие или отвратить болезнь, или неизвестно какия чинят заговоры, или диавольским некиим действием других повреждают, или по чертам рук нечто предсказывают, или некоторый привески и писанный бумашки к отвращению какого-нибудь зла на шею привешивают и прочия бесовския употребляют вымыслы к прельщению простого народа. Но не меньше согрешают и те, который к ним прибегают и некоторой от них ожидают помощи. Ибо все сие противно Божию промыслу, и Бога как бы изключают из правительства мира сего»{312}.

И хотя до конца XVIII в. уровень усвоения православной догматики основной массой «простонародья» был невысок, думается, толкование заповедей и вопросы чина исповеди не оставляли паству в неведении относительно тяжести греха «волхования». К тому же указы о борьбе с «волшебниками», «суеверами» и «обманщиками» зачитывались в церкви, а воинские артикулы и Морской устав со статьями против «суеверных и богохульных чародеев» многократно повторялись в строю.

На основании изучения материалов следственных дел создается впечатление, что и доносители, и хранители заговоров так или иначе осознавали греховность и запретность магии{313}. Главные улики волшебства — тексты заговоров — обычно хранили потаенно и давали для переписывания скрытно из опасения светского наказания.

Знали и о духовном наказании. Не раз доносчики сообщали, что обвиняемые хранили «противное святой восточной церкви письмо» (текст заговора) и творили с ним «ересь»{314}. Именно «ересью» была названа знахарская практика дворового Василия Автамонова, которому немалого труда стоило доказать, что, напротив, он гадал и собирал травы «с простоты, а не для еретичества»{315}. Рекрут Петр Гаврилов, напротив, сам о себе рассказал в 1759 г., что «есть за ним еретичество», поскольку он знает, как волшебным способом напустить туман на прусскую армию{316}. В 1761 г. полковник Леонтий Друкортов употребил термин еретичество, донося о действиях дворовой, пытавшейся снискать расположение господ: «какия вредныя к такой ереси составы имела, которое признаваетца совершенное вредное волшебство»{317}.

Признание волшебства и колдовства ересью имеет кардинальное значение для развития христианской теологии и является определяющим в истории гонений на народные магические верования и обряды в Европе{318}.

В России чин исповедания в том виде, как он сложился к началу XVIII в., хотя и отличался меньшей полнотой от чина исповедания XVII в.{319}, предписывал священнику вопрошать каждого в числе прочего о таких прегрешениях: «Рцы ми, чадо: не чародействовал ли еси, или, волхвуя, лиял еси воск или олово, не приводил ли еси волхва в дом твой и извождаше ти чарования, или сия сам твориша; или сотворил еси волхование на вред кому; не превязуеши ли животная, да не снесть е волк (магический оберег для скота. — Е. С.), <...> не превязал ли еси мужа и жену или ино превязание немощи (имеется в виду насыпание порчи. — Е. С.), не носиша ли хранительная былия (обереги. — Е. С.). И аще убо сотворящеся, яко творяще нечто от сих или творяху ему инии, запрещается (не допускается до причастия. — Е. С.) лет шесть, яко же повелевают правила. А художник, иже сия творит (колдун, волшебник. — Е. С.), запрещается яко убийца, сиречь двадцать лет, якоже глаголет Василий Великий»{320}.

Как же объяснить феномен, согласно которому православный христианин, дающий на исповеди оценку своим магическим практикам, сознавая их греховность, продолжал пользоваться «волшебными средствами»? Кажется, объяснение нужно искать прежде всего в специфике народной религиозности, удивительно прочно и пластично соединившей христианские и нехристианские черты, создавшей сложный пантеон христианских и мифологических образов, служивших в повседневном обращении к вышним силам или призывании сил ада.

Очевидно, что часто малограмотный или вовсе неграмотный православный христианин, зная о грехе «волхования», мог не отличать заговор от христианской молитвы. Тесная связь с христианским образным строем и христианской обрядностью является важнейшей особенностью поздней народной магии, в которой образы мифологических персонажей переплетались с образами христианских святых и христианские мотивы зачастую доминировали{321}. Неудивительно поэтому, что магические действия нередко не осознавались человеком как «противные» христианской религии, а заговоры, в которых действовали наряду с солнцем, месяцем, огненным змеем и т. д. Христос, Богоматерь, апостолы, святые, признавались их пользователями не «волшебными», а «божественными» — «молитвами».

Самый пространный пример такого заговора, сочетающего набор зачинов основных церковных молитвословий (включая ектенью с упоминанием здравствующих царствующих особ), перечисление почти всех святых из православных Святцев с малым фрагментом заговорной формулы «от дурного глаза», привел, оправдываясь за свои волшебные действия, балахонец Никифор Растегаев{322}. Случай с ним, уверявшим, что лечит травами и читает «молитвы святых отец», не исключительный. Крестьянин Яким Власов заговор оружия называл «молитвой ко Иисусу о ружье» и велел подьячему Сергею Кропухину «тое молитву», когда пойдет в лес охотиться на птиц, иметь при себе, чтобы в охоте не было «никакова от посторонних людей призора»{323}. Коновал-знахарь Семен Карпов показал, «что он лечит людей и лошадей, на оные травы наговаривает от Святого Писания, научился-де он тому, в разум взял, собою, а соль называет молебственною...»{324}. Дьяк Василий Васильев в поисках средства для исцеления жены читал заговоры от порчи и был уверен, что «были то молитвы, чтоб не взяла порча, а не еретическия и не волшебный»{325}. Драгунская женка Настасья Трифонова, отвергая обвинение, говорила, что жену солдата «не портила, только-де ей, Варваре, наговаривала на соль, дабы муж ее любил, а наговор-де мой божественной» (л. 1об.).

Три «божественных наговора» Настасья Трифонова сообщила в Сыскном приказе. Первый «наговор»: «Господи, помилуй, Господи Иисусе Христе Сыне Божии, помилуй нас. Троицкая Богородица, Спасе милостивой, сохрани и помилуй рабу Божию Варвару ото всякой скорби и болезни, Троица Начальная, сохрани и помилуй от напрасного слова и болезни своею ризою нетленною, Тихон преподобной, утиши ее скорбь и болезнь, сохрани