Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

и аристократы. На Литейный в дом дворника-знахаря Игнатия Никитича приезжал камергер Салтыков, по требованию того же Салтыкова его управляющий Антонов долго уламывал крестьянку Настасью Остафьеву, чтобы не сам Салтыков к ней приехал, а все-таки она пожаловала к камергеру. В 1760 г. на солдатскую женку Пелагею Черную, жившую в Москве в Преображенской слободе, донес капрал следующим образом: «К той-де женке Пелагее в неоднократные времена приезжали и приезжают разных чинов люди в коретах, в колясках и на роспусках, и у оной женки Пелагее в доме бывают по часу и более, и ту Пелагею возят с собою, а куда, он не знает, почему он и более сумнителен»{292}.

В ответ на обращение волшебник обычно сообщал, в его ли силах «заказчику» пособить, и ставил «диагноз».

Кульминацией в магическом ритуальном действе был момент, когда, обычно уединенно, ворожей совершал превращение соли, воска, сухой травы или воды (реже — иного) в волшебный объект, обладавший заданной магической силой. В этом превращении слово и магическое действие дополняли друг друга, и «слову» (наговоренному шепотом, потаенно) принадлежала в магическом ритуале специфическая роль, отличающая заговор от других форм речи: заговоры должны были обладать таинственной силой, которая обеспечивала коммуникативную связь с миром сверхъестественным (в черной магии — с демонами) и влияла на действия субъектов потустороннего мира (святых или демонов).

Вот как, по признаниям «волшебников» и «заказчиков», раскрывалась «видимая» сторона центральной части магического ритуала. В 1726 г. беспахотный бобыль балахонец Никифор Исаков Растегаев признался, что «лечит-де он, Никифор, травами и читает молитвы святых отец, а людей он, Никифор, не портит и ни за кем того не знает». Произнесенная им перед президентом ярославского магистрата молитва-заговор действительно почти целиком состояла из фрагментов избранных церковных молитвословий и обширного, хотя и с перепутанными категориями святости, списка святых-заступников{293}. Почти так же рассказывал на допросе в 1735 г. и «настоящий деревенский колдун» Зот Грезин{294}.

В августе 1735 г. в судную избу бил челом отставной солдат Андрей Федоров на драгунскую женку Настасью Трифонову, что будто та испортила его жену. Настасью Трифонову сыскали, и на допросе она сказала, что никого «не портила, только де ей, Варваре, наговаривала на соль, дабы муж ее любил, а наговор-де мой божественной: «Господи помилуй, Господи Иисусе Христе Сыне Божии, помилуй нас, Троицкая Богородица, Спасе милосливой, сохрани и помилуй рабу Божию Варвару ото всякой скорби и болезни, Троица начальная, сохрани и помилуй от напрасного слова и болезни своею ризою нетленною, Тихон преподобной, утиши ее скорбь и болезнь, сохрани и помилуй»{295}.

В 1735 же году Лукьян Сабуров продиктовал заговор Василию Ошмарину, «якобы для розврату, ежели кто с кем живет в совете, чтобы совет розвести. И велел он, Сабуров, делать соломенные кольца и, на те кольца с того письма наговаривая, бросать под ноги». Но, кроме того, Сабуров «велел писать о приворотах, и чтоб с того письма наговаривать на хлеб и на соль и давать есть»{296}.

Около 1752 г. к волшебнице малороссиянке Гапке, по показанию свидетелей, обратилась жена протопопа путивльского Никольского собора Пелагея Виноградская, и, чтобы протопопа «никто не обидел в суде», волшебница научила протопопицу такому ритуальному действу: «Вставши в полуночи, поити до колодезю, набрать непочатой воды и принести в дом, потом пойти на гроб мертваго человека, и, как оного мертвеца, что во гроб положен, зовут, называя именем, попросить ево по имени дать земли. И взявши оную, трижды принести в дом и всыпать в ту воду, затем намочить в той воде три замка и, вылезши в окошко, крикнуть три раза волшебные слова (слова в деле не приводятся. — Е. С.), а когда итти в суд, говорить: «Як та вода непочатая, как тот мертвец во гробе мертв и в воде замкненные замки, так бы мои челобитчики не починали на мене на суде ничего не говорить, омертвели бы от страха. Как во гробе тот мертвец, и уста им замкненни, чтоб они ничтоже на меня успеть на сем суде обвинить, как те замки в воде, чтоб они меня на сем суде не могли обидеть» (л. 1об.). Сама женка Гапка призналась, что взяла у Виноградской с вечера платок и клала на росу, а на другой день отдала ей с приказанием иметь этот платок протопопу при себе, когда он в суд пойдет{297}.

В поступках Гапки значительно яснее, нежели в иных описанных выше ритуальных действиях, прослеживается мотив демонического «антиповедения» (вылезание в окошко, полуночная вода, земля с могил — все это распространенные топосы «черной» магии), хотя речи о богоотступничестве в заговорных формулах не идет.

В 1776 г. Ростовская духовная консистория слушала рассказ дьячка Казанской церкви села Вышеславского Федора Стефанова, обвинявшегося в переписывании «черного» заговора на блуд с обращением к «лысому бесу». Этот заговор, который якобы после угощения пивом сообщил дворовый Семен Стефанов, следовало наговаривать «на яблоко или на сахар», а читать следующим образом: «в вечеру ляг, не помолясь и ниже перекрестясь, и сними с себя крест, и по утру... вставши, та-кож не перекрестяса, и читай». Все участники, судя по всему, от Бога не отступались и с церковью не порывали{298}.

В 1750 г. в городе Дмитрове обнаружилось, что жена посадского Домна Егорова Рыбникова пыталась «згубить» семейство своего мужа. Она привезла с собой в материнский дом «нечистую рубаху, в коей с мужем своим переспала». На следующий день мать «привела в дом свой незнаемо какую женку и называла-де ея Троицкой Лавры конюховою женою Василисою Прохоровою <...>, которая женка <...>, ответши ее, Домну, в заднюю горенку и сняв с нее, Домны, крест, положила на пол и приказала ей, Домне, на оной крест ступя ногою, от того креста Христова и от всего мира отрекатися, что-де она, Домна, подлинно и чинила. И при том-де оная женка Василиса имела у себя в руках горшек с водою и на ту воду неведомо что наговаривала. А потом-де, взяв у нее, Домны, объявленную нечистую рубаху и выдрав из нее подол, и вымыв оной в той наговариванной воде, вложа ту воду в скляницу, и оную отдав ей, Домне, сказала, чтоб она, приехавши в дом свекра своего, ту воду вложила в бочку с квасом, от чего все домашние будут ее любить[!]». Последнее, что все домашние будут «любить», правда, расходится с первоначальной интенцией Домны «згубить» домашних, но по ходу следствия Домна неоднократно меняла показания, а колдунью Василису Прохорову так