Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

29об.), старик признал, что знает, как призывать бесов по приворотному заговору, которому якобы научился у монаха (!) Феофана: «Отец Сатана, черен бес вечерен, еще есть у тебя светлой бес утреннои, пошли, отец Сатона, этих бесей привороти рабу или рабыню имярек к блудодеянию». На следствии Андрей Пердун, «кланяясь пред собранием в землю, требуя от его преосвященства и от присутствующих благословения, сказал: «Быть так, мое то дело и мое до меня пришло... Что уж делать, виноват...»» (л. 29об.), но напрямую все-таки богоотступничества признавать не хотел. Он умер под караулом, так и не согласившись с показаниями Крылова, но и не принеся перед смертью покаяния и не приняв Святых Даров, что косвенно может свидетельствовать в пользу того, что Андрей Пердун таки верил в свою связь с демонами.

Легенда о крестьянине Андрее Тимофееве и богоотметных письмах, рассказанная на допросах фурьером Крыловым, отличается от показаний крестьянина Смирнова и знахаря Пердуна удивительными подробностями изложения. Сын дворянина, 33-летний фурьер Петр Крылов, в описаниях своего богоотступничества, очевидно, находился под влиянием не только народной демонологии, но и литературной обработки «фаустовской» темы. Андрею Пердуну Крылов приписал такие символические речи и действия:

«Пердун говорил ему, ежели хочешь, чтоб был ты богат и знатен, то-де я тебе зделаю, только-де ты отрекись от Христа и от Богородицы и от всех святых и отдайся дияволу, и напиши писмо, и он, Крылов, позвал того Пердуна и хозяина своего Смирнова на кабак, и пошли вместе, и пришедчи на кабак, пили вино и протчее питье, и Пердун ему, Крылову, паки говорил, чтоб письмо он, Крылов, написал, и он, Крылов, на то, склонясь, сказал ему, Пердуну, что он, Крылов, письмо писать готов, и оной-де Пердун взял ево, Крылова, а Смирнова оставил в кабаке <...>, привел в пустую харчевню, то он, Крылов, вынул ис кармана своего бумагу и чернилницу, с слов ево, Пердуновых, записал, а кровию подписать велел он, Пердун, тогда, когда понадобитца, а как-де ты, Крылов, подпишишь, то-де оне (то есть дияволи), принесут денег в образе человеческом и письмо у тебя возьмут».

Потом Крылов, изменив показания, сказал, что, «взявши из ворота кафтана своего иглу (Пердун. — Е. С.) проткнул ему, Крылову, левой руки у мизинца на первом составе от ногтя тело до крови и велел тою кровию ему, Крылову, на том письме подписать так: Я, Петр подписал своею рукою» (л. 6). Потом Крылов стал уверять следствие, что всему богоотступничеству его научил его сослуживец Смолин, и развил свою демонологическую легенду следующим образом: после жалобы Смолину, что по первому письму бесы к Крылову не явились, «привел оной Смолин ево, Крылова, в стоящую от показанного кабака в малом разстоянии пустую и никем не живущую харчевню, сказывал ему, Крылову, что де означенное первое письмо, когда он, Крылов, с слов ево, Смолина, писал, тогда де он, Смолин, был пьян, за которым де пьянством и сказывал ему, Крылову, неподлинно, но с ошибкою, и когда же-де он, Крылов то письмо читал, то де для той ошибки диаволи ему, Крылову, и не показались...» (л. 39). По рассказу Крылова, Смолин заставил его написать еще четыре письма, также подписать кровью из мизинца левой руки, и «ис последних дву неподписанных кровию писем, одно кровию же подписавши, читай же, а другое, не подписывая кровью, велел тот Смолин бросить в воду при мельнице в омут, и ежели в омут то письмо бросишь, το-де диаволи кончав ему, Крылову, явятся и принесут денег во образе человеческом» (л. 40). Смолин, которого следствие пыталось сыскать, оказался умершим, Крылов вскоре снова стал винить Андрея Пердуна, уверяя, что Андрей «напускает на него, Крылова, по ночам страх и является ему, Крылову, по ночам в мечтах» (л. 45об.). Разбирательство по делу Крылова кончилось в Синоде тем, что фурьера-богоотступника Крылова отправили в Военную коллегию как тягчайшего преступника, его богоотметное письмо сожгли{264}.

Еще одно известное признание в «демонической магии» было получено в 1733 г., когда ростовскому архиепископу О Иоакиму донес сам на себя монах Саровской пустыни Георгий Зварыкин. О Зварыкине к этому времени даже за пределами его Саровской пустыни знали недоброе. Вологодский игумен Иосия (Яков Самгин) наставлял своего монаха Пахомия: «Как ты будешь проезжать близ Саровской пустыни, все чувства огради крестным знамением, чтобы тебя не обошли вокруг, особенно Георгий (Зварыкин)... — так де делается — ежели не может сам учинить, то другому дает щепочку, и тою щепою обойдут вкруг человека, то будет уже не свой»{265}. На следствии Зварыкин рассказал, что отец его был убит в Полтавской баталии, а он остался малолетним и жил в городе Костроме при матери или у родственников в Обояни, Муроме, Владимире, Гороховце, Вязниках. Далее, по показаниям Зварыкина, в 1724 г. он оказался в Москве, где заболел; помог ему встреченный на Каменном мосту мельник, согласившийся отвести юношу за Москву-реку в Якиманскую слободу к старику-слепцу, который сначала дал лечебный пластырь, а вскоре и волшебные корешки, чтобы «люди были добры». А когда Зварыкина послали в Петербург, он пришел к старику за советом, как сделать, чтобы люди были добры и в столице, то «старик сказал: «Ты-де те корешки схорони в Москве, а как прибудешь в Санкт Питербурх <...>, [то выйди] ночью на перекресток и скажи, что хочю... к немчину Вейцу, и <...> двое к нему отведут, и он лутче меня в этом тебе поможет»{266}. По рассказу Зварыкина, он просил у немчина только того, чтобы до него люди были добры, но тот согласился исполнить просьбу лишь после отречения Георгия от Христа. Получив от Георгия рукописание кровью, Вейц сорвал с Георгия крест и дал Зварыкину в услужение двух бесов, а когда к Георгию приходило раскаяние и осознание греха, ему снова являлся «нем-чин Вейц», и бесы мучили его, и он снова писал своеручные богоотметные письма; «а иногда ево, Георгия, мучили, бивали различно, и он де, Георгий, прельщался на те их обещании, и не стерпя от них мучения, оное отвержение от Христа и чинил, и своеручные письма им давал»{267}. Со стороны монахи его монастыря видели в такие моменты, что Георгий «временно беснуется и мучит его люто зело», но он их уверял, что никакие заклинательные молитвы его не удержат, так как ему служат те, «которых вы не можете видеть»{268}.

Показания Георгия Зварыкина при всей их болезненной неправдоподобности насыщены массой значимых для мифологии колдовства