Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

и ныне полагает троеперстным сложением <.. > Впредь она, Катерина, никакова волшебства иметь и з диаволами знаться отнюдь не будет, и всеконечно от того совсем отрицается и желает быть твердою и непоколебимою в святой православно-кафолическои вере, и исповедываться, и причащаться повсягод-но будет, почему и ныне исповедаться и святых тайн сподобиться всеусердно желает, и никакова отрицания от христианства и сообщения з диаволами, кроме одних объявленных выше немногих разговоров, також волшебных писем, книг и тетратей не имела и не имеет, и ни за кем того не знает»{260}.

В «признаниях» вдовы Катерины Ивановой нетрудно усмотреть как традиционные для «демонического мифа» мотивы, так и значительные отступления от мифологической модели поведения волшебницы, за которую она себя выдавала. Эти несоответствия хорошо заметили консисторские следователи: именно они, следуя демонологической схеме, подталкивали Катерину Иванову к признанию, не думала ли она «иметь от христианства отвержение и сообщение с теми диаволами», уточняли все формы диалогов Катерины Ивановой «с дьяволами», специально акцентировали внимание на принятии Катериной причастия, ибо, по распространенным поверьям, бесноватая обычно не в силах была подойти к Святым дарам{261}. У Катерины выпытывали форму заговора-насылания беса при приготовлении «волшебной» воды для порчи и пытались узнать, не воплотила ли она в повседневном поведении заговорный стереотип: «встану не помолясь, пойду не перекрестясь...». Но тщетно. Вдова Катерина Иванова подчеркивала, что творила Иисусову молитву, не отвращалась от церкви, исповедовалась и причащалась.

17 сентября 1765 г. поп, дьякон и пономарь церкви Георгия Страстотерпца Ярославского уезда Юхотской волости показали, что вдова крестьянка Катерина Иванова и ее дети в волшебстве не замечены и действительно в церковь ходят, исповедуются и причащаются. Женки Татьяна Максимова, Катерина Гаврилова и Акилина Васильева уверяли, что никаких известий про родных из Москвы, Выборга и Петербурга от Катерины не получали. В конечном итоге и сама Катерина повинилась, что все наговорила, «не стерпя пыток».

Только кликающие две крестьянки и их покровители свекор и дядька настаивали, что «женки» кликают «не фальшиво». Кликуша Анна уверяла, что «соседка их <...> вдова Катерина Иванова и, побыв в доме их недолгое время, пошла ис того их дому <...>, что она тогда при оной Катерине и по выходе ея из дому их без всякой притчины немало смеялась, а чему — не знает и сама, и после же того спустя недели з две ж почувствовала она, Анна, в себе болезнь — находила на нее тоска, и стало болеть сердце, а от чего ей оная приключилась, того приметить не могла; и была в той болезни того ж 764 году по праздник великомученика Димитрия Селунскаго, а в самой ли день того праздника Димитрия Селунскаго или после ево, не упомнит, в бытность ее, Анны, в <...> доме <...> вдруг на нее, Анну, нашла при означенной болезни тоска более прежняго, в коей она стала кидаться по лавкам и по полу, и пришла в беспамятство, и что в том беспамятстве говорила — того не вспомнит, только, как стала приходить в память и посвободнее ей стало от тоски той, означенные свекр и свекровь ее, и крестьянин Никонов сказывали, что она во время означенного тоскования кликала и говорила, что ее испортила означенная женка Катерина Иванова...» (л. 30об. — 31).

Консистория, все это рассмотрев, в апреле 1766 г. решила отправить Катерину Иванову в Ростовский женский монастырь и, не оставляя надежды вскрыть демонический характер колдовства крестьянки, просила игуменью, «чтоб она объявленную женку Катерину Иванову увещевала от Священного писания страхом Божиим, дабы она показала самую истину, подлинно ль она знакомство с диаволами имела и порчу женкам учинила, или того ею чинено не было, а, между тем, велеть той женке ходить в том монастыре в церковь Божию ко всяким пениям, и, доколе она истинны не покажет, ставить ее в притворе, а не церкви» (л. 50). Игуменья в июне 1766 г. сообщила, что Катерина ведет себя хорошо и подтверждает, что про порчу и дьяволов сказала, «не стерпя пыток».

15 октября Катерину Иванову исповедали и причастили и вернули в провинциальную канцелярию — туда, где она пыталась спастись от мести и обвинений в колдовстве, а нашла только пытки и допросы с пристрастием.

Другие известные нам случаи признаний колдунов в связи с нечистой силой также не лишены «сказочного» элемента, хотя обычно не столь пространны. Приведем некоторые из них.

В 1723 г. коломенский лжеюродивый «босой» Василий Семенов сын Воитинов рассказывал на следствии, как он научился по «еретическим книгам» общаться с бесами, которых под его командой состоит «целая сотня и с князем тьмы во главе, ему же имя Ирод бес». Воображение Воитинова простиралось много далее, чем у ярославской вдовой крестьянки с ее дьяволами Андреем и Иваном, которые даже не «летали», а «ходили» в Москву или Выборг. «Водяные бесы», по рассказу Василия Воитинова, помогали ему разорять мельницы, «воздушные бесы» носили его по воздуху и доставляли ему казну из Российской, Греческой, Турецкой и Шведской стран: «овогда выставя дверь, и на той двери несут по воздуху, тако ж по изволению ево оборачиваются и лошадьми». Заявления Василия показались синодальным членам вполне правдоподобными, и 27 марта 1723 г. Синод указал: «за великие волшебные действия босого над людьми и над скотом, от которого волшебства и несколько демонов в послушании у себя имел, отослать его в Юстиц-коллегию к розыску»{262}.

В 1732 г. жена симбирского посадского человека знахаря Якова Ярова донесла на своего мужа, что тот предался Сатане. Сведения жены можно было бы считать наветом, если бы сам Яков Яров на допросе в Симбирской ратуше не повинился, что, найдя «приворотную к блуду» книжку, в 1723 г. отрекся от Христа, призвал Сатану, «еретиков Дионисия и Варлаамия» и назвал себя их рабом. Хотя дальнейшие показания были противоречивы, Ярова, так и не принесшего церковного покаяния, сожгли 18 марта 1736 г.{263}

Через пятнадцать лет после сожжения Ярова в Поволжье открылось следствие о богоотступничестве фурьера Петра Крылова, которого якобы учил писать богоотметные письма, чтобы стать «богатым и знатным», уже упоминавшийся нижегородец 80-летний крестьянин Андрей Тимофеев по прозвищу Пердун. С Андреем Пердуном Крылова познакомил нижегородец Михайла Смирнов, которого Пердун вылечил от дьявольских видений, последовавших, очевидно, от запойного пьянства. Михайлов представил Крылову Андрея Пердуна такими словами: «Меня было дьявольская сила совсем одолела и мучила, то-де он, Пердун, тое диявольскую силу от него, Смирнова, отвел» (л. 2). Только когда началось следствие, (в Синоде Андрей Тимофеев был «паки довольно увещевай», л.