Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

После списания «черного заговора» на блуд пошехонский поп Макарий Иванов, хотя по его словам, «со оным сатаною и диаволами... никакого обязательства и содружества» не имел, перестал ездить к исповеди и не исповедовался пять лет{357}. Крестьянин Андрей Пердун, как уже отмечалось выше, перед смертью не исповедовался и не пожелал причаститься, «был к тому не склонен и весьма упорствовал»{358}. Перед смертью в тюрьме не принес покаяния и тульский посадский Петр Леонтьев Бирюков, якобы отрекшийся от Бога на свадьбе по наущению дружки{359}. Десять лет не был на исповеди и у причастия купец города Вязники Яков Кокин, у которого нашли в 1755 г. «письмишко» с «призыванием темных сил»{360}.

Вместе с тем было бы упрощением рассматривать богоотступничество и пользование «черными» заговорами как последовательное «антихристианское» поведение. Казалось бы, «черные заговоры» не оставляли их владельцу никаких иллюзий относительно тяжести греха, однако их держатели далеко не всегда считали себя богоотступниками. «Черные» и «белые» заговоры сосуществовали на листах одного и того же сборника и могли использоваться поочередно, «по нужде».

В 1780-е гг. крепостной Егор Корнеев сын Гусев был научен коновалом-знахарем Тимофеем Михайловым, как добиться милости у помещика: он записал «два письма <...>, в первом — со упоминанием божественных слов, а во втором — с начертанием бесовских имен». Коновал говорил Гусеву: «когда будешь итти к господину, тогда прочитай письмо три раза то, которое со упоминанием божественных слов, и испей святой воды, или другое письмо, кое с начертанием бесовских имен, прочти трижды — то пред господином, хотя бы противность какую зделал, бит не будешь»{361}.

И несмотря на то, что «белый» заговор, например, в сборнике Матвея Овчинникова именуется «молитвой», а «черный» называется «издевкой», формула «раб Божий имярек» далеко не всегда исключается у отрекающегося от Бога{362}. Фурьер Петр Крылов многократно «призывал дьяволов» и подписал им кровью четыре письма, но даже в этом случае не осознавал себя отторгнутым от церкви — когда к нему ночью во сне «дьяволы» таки явились, Крылов в страхе обратился к иконам, к Псалтыри, читал молитвы, а наутро поспешил к священнику.

Так же показателен случай подмосковного колдуна мельника Марка Холодова, сознавшегося, что он «скидывал крест», «отрицался от роду-племени», призывал дьяволов. «Слова», которые произносил мельник по наущению бесов, чтобы «удержать воду» на мельнице, обращены отнюдь не к силам ада: «Господи Иисусе Христе, благослови меня Пресвятая Богородица, един Бог Христос благослови и сокрепи Господи, сократи, Господи, воду». Не отдалился и богоотступник Холодов от церкви; во всяком случае, он ходил к обязательной исповеди и о своем волшебстве объявлял на исповеди попу села Колычева; поп накладывал епитимью, но Холодов все равно практиковал магию до тех пор, пока находился при мельнице{363}.

«Черный» заговор наряду с проповедью, иконописными изображениями, фресками и книжными миниатюрами, церковно-учительной и житийной литературой{364} был источником формирования народных демонологических представлений. Но опирающаяся на столь разнородные источники народная демонология не имела и не могла иметь стройной и единой системы{365}. Противоречиво в народной демонологии не только понимание сути богоотступничества при использовании «богоотметного» заговора, противоречивы отношение к «нечистым», сами понятия о могуществе Бога и Сатаны, о степени греховности обращения к силам ада{366}.

В народной демонологии бес — фигура порой столь же могущественная, как Бог, и этим можно объяснить веру в большую силу «черного» заговора, «богоотметных» писем, чем молитвы. H. Н. Покровский, исследуя исповедь алтайского крестьянина Артемия Сакалова, отмечал, что равное обращение как к «диаволу», так и к Богу «в высшей степени показательно для противоречивого крестьянского мышления»{367}. О том же еще в 1732 г. сокрушался в своем доношении в Синод белгородский епископ Досифей (Богданович-Любимский). Бичуя свадебные народные обряды, он писал: «Суеверие и маловерие отсюда являются, понеже не довольно таковым (людям на свадьбах. — Е. С.) Божия благословения, но еще требуют от диавола и диавола почитают паче Бога».

Синкретизм народной демонологии{368} способствовал формированию не только сложной демонической иерархии от Сатанаила до домовых и овинных, но и многоликости образа «нечистого» в религиозном сознании{369}.

В «черных» заговорах, которые держали и переписывали обвинявшиеся в колдовстве в XVIII в., упоминаются сонмы злых духов от всесильного демона зла Сатанаила, у которого, судя по заговору, есть «царица сатоница, 33 беса и 3 диявола», или иные «падшие силы сатонины, угодники сатонины, послуживцы», «лысой бес», баба Яга с братьями и «вял-муж чорт», «демон Пилатата», дьяволы «Зеследер, Порастон, Коржан, Ардун, Купалолака», «бес Полуехт» и др. В «чернокнижной» тетрадке писаря Семена Цитрова упомянуты «черные великие цари» Велигер, князь великий Итас, «кривой, наболшой» Ирод, «царь князь великии диавол Аспид», «князь великий диавол Василиск», князья диаволы Енарей, Семен, Индик, Хал ей, да еще в расспросе сам Семен Цитров добавил имена дьявольские «Верзаул», «Мафава», «Салца» и «Суфава»{370}. «Демоны, черти — это своего рода вирусы Средневековья, ими заражен весь грешный земной мир»{371}, но «заражение» переходит в Новое время и сохраняется в традиционном сознании весьма устойчиво{372}. При этом присущая народному сознанию телесность и конкретность образов делают беса при всей его многоликости зримым и часто вовсе лишенным мистической таинственности.

Наиболее страшен Сатана в видениях монаха Георгия Зварыкина — то он принимает образ «немчина Вейца», то в моменты раскаяния монаха посещают и мучают отданные ему бесы-слуги, требуя все новых и новых «отреченных писем». «Диаволы» — слуги ярославской вдовы Катерины Ивановой более покладисты, они являлись к ней «во образе человеческом в кафтанах». Марк Холодов давал плату и управлял «дьяволами», являвшимися и в «образе человека», и «в подобии коровы в одном роге», и «в подобии таком, как печатаются на картине о Страшном Суде Христове»{373}. В 1770-е гг. в Яренском уезде Устюжской епархии рассказывали о том, что «диавол росту небольшого, весьма толст и черен, без бороды в платье и обуви крестьянском»{374}.

Фурьеру Петру Крылову дьяволы явились «в квартеру» «в человеческом подобии, а в лицо присмотреть их не мог, токмо в солдатском платье, якобы человек с шесть». По мнению киевских караульных, у бабы-гадалки в Киеве вместо Сатаны было «много кошек»{375}. А