Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

дьячек Петр наговаривал, как тем приворотным письмом изьяснено, то есть на сахар ли или на яблоко, и пред тем ввечеру не молился ль и не перекрестился ль, и крест с себе снимал ли, и поутру вставал, не перекрестясь, и для какой девки тому Петру оное приворотное письмо было надобно, да и написанной в означенном приворотном письме лысой бес и самое то письмо способствовать к блудодейству может ли, и есть ли оной бес [sic!] — того всего он, Федор, не знает, ибо тот Петр ему не сказывал, и он, Федор, ево не спрашивал»{386}. Зато консисторские судьи, проведя текстологическую работу с заговорным письмом, в приговоре записали, что вина дьячка Петра очевидна, ибо «заговорное приворотное письмо, преисполненное суетного суеверия и всякого презрения, тем паче что к достижению мнимаго для блудодейства девок приворота должно призывать изъясненного во оном писме лысаго беса, а что противнее, то следует, сняв с себя святый крест и не молясь, и неперекрестясь, лажится спать, равномерно и вставать...»{387}.

Вероятно, «вчитывание» в текст, восприятие смысловой конструкции заговорного текста начиналось с момента, когда заказчик магического действия превращался в практикующего магический ритуал. Очевидно, что пользователь превосходно отличал «черный» заговор от недемонического «белого» — ведь именно текст заговора позволял распознать и сферу его применения: так, только взглянув на тетрадь, привезенную от мельника Никифора Мокеева, дьяк Василий Васильев понял, что в ней нет обещанного заговора от порчи, а есть заговор оружия{388}. Когда молодой артиллерист Михайла Вощешников, переписывая заговоры из тетрадки, принадлежавшей бурлаку Иванову, заинтересовался «образом» магического действия, бурлак велел ему вчитываться в текст и «делать так, как во оной тетратке написано»{389}.

«Как написано» в тетрадке, делал и пошехонский поп Макарий Иванов, имевший черный заговор-присушку, — отрицался от Бога и придавался дьяволу Макарий Иванов «в таком разуме [!], чтоб ему Сатана и диаволы служили, как он по оному письму кого станет к блудодействию и прелюбодеянию склонять, однако ж ему, попу, от Сатаны и дияволов помощи и услуг никаких по тому письму не бывало, а он их не призывал, кроме писания оного письма, и более того письма со оными Сатаною и диаволами у него, Макара, никакого обязательства и содружества не бывало»{390}.

Вместе с тем очевидно, что заговорная формула имела для пользователя и читателя «таинственный» смысл, который содержался, вероятно, в той части заговорного текста, где рядом с христианскими и демоническими персонажами оказывались персонажи и предметы древней мифологии. При переписывании заговора именно мифонимы «море-окиана», «камня Алатыря», имена мифологических заместителей болезней, часто искажались (океан превращался в «киян», Алатырь — в «латырь» и т. д.). Тот же поп Макарий Иванов, отвечая на вопрос о списанном им «заговоре-присушке», дойдя до слов заговора: «Стоит море-окиян, в окияне остров Буян, на том острове Буяне есть гора Горова, на той горе Горове есть древо Бураво...» — отвечал так: «Написано «Стоит море-акиян, в окиане-море ветров Буян» и протчие забобонные речи написаны, каковые имянно и какую силу имеют — того он не знает»{391}.

Непонимание, нередко механическое повторение архаичных формул, частей магического ритуала, на наш взгляд, является дополнительным свидетельством того, что в магических верованиях позднего Средневековья и Нового времени нет оснований искать языческий смысл, подливая масло в огонь споров о «двоеверии» или языческо-христианском синкретизме.

В народной религиозности магическое за столетия в рамках христианской ментальности, безусловно, столь сильно модифицировалось («десемантизировалось»{392}), что архаический дохристианский компонент мог присутствовать лишь на глубокой периферии религиозного сознания индивида{393}. Даже «колдун», признававшийся в отречении от Бога и в поклонении Сатане, оперировал обычно символическими объектами и образами христианского мира. Так называемый «языческий элемент» магического, проявляющийся в сохранении многоликой демонической иерархии, в ритуале волшебного действа, в сохранении мифологических образов, не разрушал специфически христианской картины мира — он уходил на периферию, все чаще составляя уже не говорящий, а «потаенный» пласт религии, более других подверженный деформации.

Очевидно, что магический компонент религиозной картины мира не был застывшим отпечатком «иной», древней культуры. Находясь в движении, наполнившись образами и понятиями христианского мира, он продолжал воспринимать реалии повседневности. По мере того как менялся набор побудительных мотивов обращения к магическому ритуалу, в традиционную ткань заговоров проникали новые слова и понятия{394}. Между тем в полемике об «архаичности» магических знаний эти «модернизационные» аспекты проблемы часто опускаются{395}.

Анализ доступных материалов о волшебстве в России XVIII в. позволяет заключить, что магические верования были интегрированным компонентом «народной религии». Вера в волшебство влияла на религиозную картину мира православного христианина, проявляясь в своеобразном понимании роли и облика святых и демонов, в неканоническом ритуале «общения» человека с силами рая и с силами ада. Эта вера могла оказывать воздействие на формирование представлений о причинах и следствиях событий, о возможностях влиять на судьбу, творить или предотвращать зло и напасть. Во многом благодаря именно магическому компоненту «народное православие» XVIII в. отличалось от «православия синодального», но то было лишь «другое христианство», а никак не другая религия.

Глава 6

Магия «ко власти»

и политическая культура

Вопрос о характере воздействия магических верований на политическую культуру и социальное поведение индивида неоправданно мало привлекал внимание исследователей{396}. Между тем такая важнейшая категория социально-политического сознания, как категория власти, занимает одно из ведущих мест в собраниях магических текстов и в магических практиках Средневековья и Нового времени{397}.

Образ власти мог быть не иерархизирован и существовать как чужая, «их», сила (например, заговор начала 1750-х гг.: «Иду на них, аки волк, а они предо мною падите, аке овец, и аз раб Божий имярек, аки лев — зверь люты, и тому делу ключ ныне и присно и во веки в век. Аминь»{398}). Но с другой стороны, власть в заговорах могла восприниматься и как сложная иерархическая структура, на вершине которой помещается монарх (например: «И как к поднебесной райской птица Сирин все раиския птицы слетаютца и збираютца слушати ея умиленным песней, и також-де сходилися бы и собиралися б ко мне, рабу Божию имрок, всякия власти и государевы началныя люди на дороги и на пути, на всяком месте, и седя в государевы судебной полаты, по вся дни, по вся нощи,