Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

когда у крестьянки Марьи Семеновой, замертво падавшей на землю, изо рта появлялись «усы», то большинство окружающих считали это зримой нечистью, вселившейся в ее плоть («бесы говорили»){376}. В 1737 г. в Томской канцелярии освидетельствовали дворовую Ирину Иванову и постановили, что «по свидетельству оная девка Ирина подлинно явилась испорчена, у которой во утробе имеетца диавольское навождение и говорит человеческим языкам», когда же дьявол оставил девку Ирину, то свидетели (караульный и монахини) подтвердили, что «из гортани-де незнамо что вышло, подобно как ворона мокрая, и диавольского навождения во утробе у ней не стало»{377}. Нижегородцу Михаилу Смирнову в «мечтаниях» приходили «бесы» многолюдством с «визговатыми голосами».

Впадавшему в запой капралу Николаю Серебрякову «неприязненная сила» также являлась «многолюдством» «наподобие человеков, в ночное время» и уговаривала «предаться Сатане». И капрал действительно своеручно написал два богоотметных письма.

Первое: «О всещедры и великии князю Сатанаилу, по данной от меня вам во услуги подписки, хотя я и взят был под караул, а ныне имею свободу, только на сию ночь, того ради покорно прошу, пад пред ногами вашими, слезно прошу прислать ко мне своих верноподданных рабов для взятья меня по той прежней подписке, понеже я от вас отрекатся не имел да и ныне не хочу, а хочу быть вашим подданным рабом, прислать для взятья меня, ибо я не найду сам, да и пути не знаю. Уже ваши подданные у меня были. Вашего божеского содержания и власти верны и подданы слуга Николай». Второе: «Кумушка, хотя твоих вчерашняго числа много за мной летала, токмо меня ис-под караула не упускали, а ныне и пустили на сию ночь для писма, а потом взят буду под караул, того ради покорно прошу: сама выди ко мне и введи меня, а ежели не можно, то донеси, кому сама знаешь — моим дружям и приятелем, ибо от меня уже сама знаешь, что великому и щедрому нашему Сатанаилу быть верным рабом подписка дана. Как можно не помешкай — я имею ожидать дома». Для встреч с сатаной Серебряков отправлялся на мельницу; с мельником-прудником они якобы пошли в «полунощное время в баню, где оной прудник, сняв с него, Серебрякова, крест и брося на землю, велел наступить ногою и, поставя его задом к востоку, велел говорить за ним, прудником, отрекание, что он, Серебряков, и чинил с немалым хулением Господа Бога нашего Иисуса Христа... и так предался Сатане... и с того 756 году, хотя он у полкового священника исповедывался и то притворно, не объявляя о предании ево диаволу, и по приобщении божественных Таин оныя из уст употреблял в носовой плат». По другим показаниям того же Серебрякова, он отправился к Сатане на мельницу, к пруду и подписал отречение кровью из «среднего перста левой руки»{378}.

Характерно, что все описания «нечистого» и подробности «общения с демонами», являвшиеся нередко плодом психического расстройства обвиняемых, не внушали ни судьям, ни свидетелям недоверия и даже суеверного страха — «страшное не только отталкивало, оно жадно притягивало»{379}. Расспрашивая о демонах, синодальные и светские служащие до тонкостей узнавали о дьявольском обличии и действиях, подсудимые же в своих показаниях переносили вполне земные нормы общения на их «дружество» с нечистыми. Таковы показания о дружеских беседах с чертом в кабаке алтайского крестьянина Артемия Сакалова{380}, о том, как мельники Никифор Макеев и Марк Тихонов управляли мельницей при опеке чертей, о разговорах и угощении бесов Иваном Черноголениным или Яковом Яровым.

Таким образом, православные основывали свои демонологические представления не только (и, быть может, не столько!) на богословском объяснении абстрактных понятий искушения, зла, греха и воздаяния за грех, сколько на вполне конкретных (хотя и генетически разнородных) мифологических образах. Вероятно, традиционализм магического сознания предопределял то, что призывание нечистого и «дружество» с демонами имели обычно строго определенные цели — приворот для блудодеяния, порчу, магическое влияние для «благосклонности» властей, судей и т. д.{381}

Капрал Николай Серебряков ради этого был готов загубить свою христианскую душу: «Как он с неприязненною силою пошел x <...> мелнице прямо в воду, то по представлении к их князю чинил он отрекание от истиннаго Бога, причистой Богоматери, всех угодников Ево и Святой апостольской церкви, притом требовал от Сатанаила: чтобы снабжен был богатством и дабы командиры ево к нему милостивы были», или «чтоб быть ему афицером, богату и славну и, кого пожелает на блудодеяние из женскаго пола, склонны б были»{382}.

Можно предположить, что цели магического богоотступничества соотносимы были в народном религиозном сознании с представлениями об иерархии греховного. Сосредоточенное в демоническом начале зло проявляло себя прежде всего в сфере плотской страсти, затем в «гордости» (через желание быть в благосклонности у «начальства», иметь «успех») и, наконец, в злобе (недоброжелательстве, стремлении «испортить» ближнего){383}.

Между тем с конца XVII в. главным «мотивом времени» становится грех стяжательства: и в практике волшебника, и в литературной традиции{384} появляется новая сфера демонической магии — призывание беса для поисков богатства и знатности. По тому, как в 1750-е гг. волшебники Сарычев (из дела Петра Салтыкова) и Марк Тихонов Холодов легко преобразовали заговор от лихорадки или от порчи в заговор для выигрыша в карты, очевидно, что магическая практика быстро адаптировалась и в этой сфере к демоническому обслуживанию греховных страстей. Аналогичный процесс с конца XVII в. происходил и в Западной Европе, где «дьявол» сохранял значение прежде всего в ритуалах и заклинаниях искателей кладов и богатств (у мужчин) и в любовной магии (практикуемой на юге Европы женщинами и мужчинами){385}.

Наши заключения о влиянии магического текста на религиозное мышление индивида сделаны исходя из того предположения, что текст заговора и заклинания воспринимался его пользователем не только как «демонический язык», понятный прежде всего потусторонним силам, призываемым (или изгоняемым) в ритуальном действе, но и как своего рода нарратив, несущий информацию о сверхъестественном. Однозначного ответа на вопрос: насколько пользователь заговора или заклинания «вчитывался», рефлектировал по поводу произносимых заговорных формул? — дать невозможно. Для свидетеля магического действа язык волшебника мог казаться не только «таинственным», но и «чужим». Когда на следствии владельца заговора начинали спрашивать относительно «реального» приложения заговорных формул: «вставал ли перекрестясь?», «умывался ли поутру водой?» и т. д. — это часто встречало недоумение. Например, в Ростовской духовной консистории дьячок Федор Стефанов отвечал на вопрос о «черном» заговоре-присушке, переписанном для дьячка Петра Александрова: «так ли оной