Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска XVIII века - Елена Борисовна Смилянская

В следственных делах разных лет сохранились данные о решении социальных конфликтов с использованием магической соли. Способ применения волшебной соли мог быть вполне традиционным. В 1742 г. помещица Авдотья Поливанова{463} от своей дворовой узнала, что крепостные Агафья и Прасковья давали ей «наговорную соль» (и «от их знатно наговорных слов бываю беспристанно больна», — пришла к заключению барыня). Поливанова привыкла чинить расправы сама, и на допросе с пристрастием она выпытала признанья от Агафьи и Прасковьи. Тут-то и последовал донос Поливановой в Сыскной приказ. На следствии крепостные тоже повинились: Агафья Андреева (ей был 21 год) верила, что от «соли» к ней помещики станут милостивы, а Прасковья Яковлева успешно решила свои семейные проблемы (она полагала, что именно благодаря «соли» помещица выдала ее замуж так, как Прасковья того желала, а иной «милости от господ... особливой никакой не было»). Впрочем, вскоре крепостные женки изменили свои показания и, стойко выдержав по три пытки, утверждали, что поклепали себя напрасно, боясь побоев помещицы. На том Агафья и Прасковья были возвращены Поливановым как невиновные{464}.

Соль вместе с материнским грудным молоком{465} могла выступать и в более сложном обряде, совершавшемся в бане и имевшем, скорее всего, «черную» магическую окраску. Так, в 1738 г. гезель (подмастерье) архитектуры Григорий Васильевич Неболеин просил расследовать слух, согласно которому дворовая женка Аксинья Афанасьева в бане солью натиралась, а потом, смешав соль с грудным молоком, подавала хозяйке, матери Неболеина. Гезель полагал, что таким образом крепостные «портили» его родителей{466}.

Включение в магический ритуал наряду с традиционным магическим средством — все той же солью — нового, неизвестного ранее традиционной культуре кофе становится примечательной чертой XVIII столетия{467}.

В 1756 г. в доме «гостинного внука» Петра Филатова, устроенном, очевидно, на европейский манер, дворовая женка подмешивала магическую соль в кофе. Вот что доносил в Сыскной приказ Филатов: «Дворовая моя крепостная девка Марина Еремеева дочь <...> в молотую кофь, которая была в жестянке, не знаю — с какого умыслу, положила соли, чего ради я <...> девку без всякаго пристрастия спрашивал. На что оная девка принесла извинение, что в ту кофь соль наговореную [положила] для одной верховой девки, которая к варению кофи определена, чтоб она была к ней добра. Из чего видно ейо неправда, потому что означенная девка только кофь варит, а в питье участия с нами не имеет, и так следовательно, что ту соль для меня, именованного, и жены моей положила, а не для девки. Которую наговореную соль получила от дяди своего салдата <...>, от чего я <...> и з домашними своими в помянутой девке имею немалое опасение» (л. 1). Марина Еремеева была доставлена в Сыскной приказ и допрошена с пристрастием; только тогда, когда 20-летняя Марина наотрез отказалась признать собственное «волшебство», а представила дело как внутреннюю ссору крепостных, ее наказали плетьми и вернули господам{468}.

Приведенные следственные дела примечательны со многих точек зрения. Несомненно, они дополняют типичную картину провинциальных и столичных поместных обычаев, при которых господа вершат судьбы крепостных, учиняют домашние дознания с пристрастием и без, поощряют доносы ближних дворовых. Противодействовать им крепостные решаются, казалось бы, только заговаривая соль, коренья, воск или вынимая след, подкладывая сушеных лягушек... Особый отпечаток накладывает на магические действия характерный для крестьянского сознания эмоциональный подход — крепостные чаще всего «наговаривают», чтобы из «плохого» сделать помещика «хорошим»; между тем практически отсутствуют случаи, когда при помощи магии они пытались бы радикально изменить свое социальное положение.

Магические средства — «недейственные» для рационального «просвещенного» сознания — оказываются тем действеннее, чем сильнее верят в их силу. Описанные случаи — лучшая демонстрация того, что страх перед магией{469} испытывают все поголовно. Например, во многих случаях у помещиков, подозревающих волшебство крепостных, опасение быть испорченным затмевало имеющий рациональную основу страх «быть отравленным».

Определенным показателем отношения душевладельцев к волшебству своих дворовых становятся решения, как поступать с виновными по окончании следствия в Сыскном приказе. Поскольку душевладелец, подававший доношение (такие до-ношения подписывали Возжинские, князь Иван Алексеевич Голицын, поручик Решоткин, Поливановы и др.), не только обычно инициировал следствие, но и оплачивал его издержки, то из Сыскного приказа могли следовать запросы относительно целесообразности пыток или о желании/нежелании господина вернуть себе крепостного по окончании розыска. Так, очевидно, что страх взял верх над чувством собственника у сенатского секретаря С. С. Алексеева, отказавшегося взять дворовую Ирину Иванову, изводившую его жену сушеными лягушками; действительный кавалер и камергер Павел Балк-Полев{470} отказался взять из Сыскного приказа своего крестьянина Данилу Протасенка, чья вина (Балк-Полев обвинял его в том, что «от чародейства» Протасенка «многие <...> крестьяне были в тяжкой болезни»{471}) так и не была доказана; не принял назад свою дворовую Устинью Григорьеву и генерал-лейтенант Михаил Яковлевич Волков в 1737 г.{472} Оплатил отправку своего камердинера-вора на каторжные работы грузинский царевич Георгий, «чтобы оной человек мой в доме моем надо мною и над домашними моими не учинил чрез знание свое с волшебником какого дурна»{473}. Не принятые назад своими помещиками крепостные обычно отсылались на вечное житье или «в работы» в Оренбург.

В других случаях, напротив, побеждали то ли экономическая целесообразность, то ли рационализм. Так, полковник Леонтий Аврамович Друкортов (обвинивший своих крепостных в том, что они «испортили» его жену, выжимая пот в питье) забрал мнимых волшебниц обратно в свой дом, указав: «волшебство и ныне признаваю за сумнительное, потому что <...> фамилия моя по власти божеской находимся в здаровьи своем безвредны, которым приводным девке и женке подлежащего истязания не желаю»{474}.

Использование магического в социальной сфере, безусловно, не следует сводить только к случаям «умилостивления» или «порчи» высших «низшими». В следственных документах есть сведения о попытках посредством магии улучшить свой социальный статус — например, вернуться из дворовых в крепостные{475}. А крепостной человек придворного камердинера Степана Ефимовича Королко-Карновича Григорий Фадеев, как выяснилось, пытался не только «сделать добрым» помещика, но и «приворожить» госпожу, чтобы та «пожелала с ним блуд совершить и денег дать»{476}.

В ряде случаев помещики сами предстают в качестве обвиняемых в колдовстве и гаданиях, а изветчиками становятся крепостные, использующие в своих целях широко распропагандированную кампанию против суеверий.

Выход