Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

Он оттолкнулся от полки, и по обеим сторонам его тела раскрылось то, что я до сегодняшнего дня считал скорее декоративным элементом. Этим хамелеон почти не пользовался.

Крылья были широкие и кожистые, с тремя длинными пальцами по краю, и размах у них оказался такой, что кончиками он доставал от стеллажа до противоположной стены. Бурая шкура пошла на них пятнами, потому что окрас он в этот момент не держал.

Хамелеон завис под потолком. Держался он там тяжело, работая всем корпусом, на его морде было полное удовлетворение собой.

Кувалда залаял из угла. Пухлежуй проснулся под столом, посмотрел вверх и на всякий случай начал облизываться.

— Нарушение! — заявил Феликс, проходя мимо. — Полёты в закрытом помещении запрещены!

— Каким пунктом? — крикнул Паскаль.

— Общим! — ответил он.

— Общего пункта не существует! Ты его только что придумал! — сказал Паскаль.

— Он существует в силу здравого смысла! — ответил Феликс.

— Оба вниз, — велел я.

Они меня не услышали.

Тогда я сделал не повысил голос, а убрал из него всё, кроме приказа, и сказал ровно три слова.

— Немедленно, — строго сказал я. — На пол.

Феликс мгновенно сел на подоконник.

Паскаль сходил вниз дольше, и было видно, что посадка даётся ему тяжелее взлёта. Он опустился на стол, сложил крылья тремя движениями, поморщился и убрал их обратно под кожные складки на боках, где они и лежали всё это время.

Ксюша стояла в дверях с открытым ртом.

— Ты умеешь летать, а ведь раньше ты только изредка с их помощью прыгал, — сказала она.

— Я хамелеон, — гордо заявил Паскаль. — А не курица.

Смолина подняла с пола коробку и поставила её на место.

— Разбираем, — сказал я. — Из-за чего драка?

— Из-за бутерброда, — сказал Феликс. — Который был оставлен на посту и, следовательно, относится к имуществу учреждения.

— Который лежал в контейнере, — сказал Паскаль. — Брошенном. Всё, что брошено посреди стационара, принадлежит тому, кто первым до него дошёл. Это не воровство, это находка.

— Бутерброд был с колбасой, — уточнил Феликс.

— И что?

— Ты вегетарианец, — сказал комендант. — Ты объявил об этом при свидетелях. Такой же как и я!

Паскаль помолчал.

— Я объявил, что не ем мясо в присутствии Нюши, — сказал он. — Это разные вещи.

Ксюша фыркнула и вышла в коридор, чтобы не мешать.

Я сел на табурет напротив стола.

Спрашивать я собирался про другое, этот вопрос крутился у меня в голове с той минуты, как раскрылись крылья.

— Паскаль, — сказал я. — Почему ты их прячешь?

— В смысле? — спросил он.

— Ты живёшь здесь третий месяц, — сказал я. — Я тебя осматривал, оперировал, держал тебя в руках. Я знал про складки на боках и считал их кожными. Ты редко показывал мне крылья и кому-либо ещё в этой клинике.

Паскаль поёрзал на столе.

— Они втягиваются, — сказал он.

— Куда? — спросил я.

— В складки, — сказал он. — Целиком. Так теплее. Спать с ними снаружи невозможно, они мёрзнут и вообще мешаются, а сложенные они лежат вдоль рёбер и не занимают места. У нас все так делают.

— Кто все? — спросил я.

— Мой вид, — сказал Паскаль. — Кто бы он ни был.

— А развернуть крылья?

— А развернуть долго и больно, — сказал он. — Там мышцы, которые в сложенном состоянии стоят месяцами. Их сводит. После вот такого, — он мотнул головой в сторону потолка. — Я потом сутки хожу боком и ною. Поэтому я их без крайней нужды не достаю.

— То есть ты можешь взлететь в любую минуту, — сказал я.

— Могу, — ответил Паскаль. — Просто не хочу.

Дальше он говорил что-то ещё, Феликс ему возражал, а я сидел на табурете и смотрел на его бока, под которыми теперь ничего не было видно.

Мысль пришла целиком.

Той ночью Паскаль прошёл сорок пять минут по городу пешком. По асфальту, бордюрам, через пустырь с битым кирпичом, и когда мы его нашли, когти на передних лапах были стёрты до крови.

У него всё это время были рабочие крылья.

Он мог подняться над первым же забором, срезать пустырь по прямой, и, судя по тому, что я видел, долетел бы вдвое быстрее и целым.

Он шёл ногами.

Дальше я разложил остальных, и все сходилось.

Нюша шла шесть часов на копытцах, хотя свинья такого размера способна на короткий рывок, которым при желании сбивают с ног человека. Она не бежала. Асфальт за парком сбил подушечки на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Войлочный сурок копает и пролезает в щель шириной с ладонь, и ни того, ни другого он в ту ночь не делал.

Мшистый прошёл свою дорогу и лёг в кустах.

Ни один из них ничего не использовал, кроме простой ходьбы.

— Кирилл! — позвал я. — Дай блокнот.

Денисов принёс.

Я это записал.

«Паскаль имеет функциональные крылья. Скрывает по бытовым причинам. В ночь эпизода прошёл маршрут пешком, крыльями не пользовался».

«Нюша, шагом. Тапок, шагом, лапы стёрты равномерно. Мшистый, шагом».

«Ни один зверь под сигналом не применил специальную моторику, доступную ему в обычном состоянии».

«Вывод: сигнал управляет только базовым движением. Он умеет вести, но не умеет пользоваться зверем».

Я перечитал последнюю строку.

Радости она мне не принесла, потому что означала две вещи сразу. Первая, та штука не всесильна, она грубая, и это хорошая новость. Вторая, сложного ей и не требуется, ей достаточно, чтобы зверь дошёл.

— Это важно? — спросил Денисов, заглядывая через плечо.

— Очень, — сказал я и закрыл блокнот. — Но сегодня мы этим не занимаемся.

— Но вы же только что… — начал Денисов.

— Записал, — сказал я. — Записал и убрал. Сегодня обычный день, я обещал.

Из холла донёсся голос Любови Степановны.

— Михал Алексеич! — крикнула она. — Тут письмо из ведомства!

Конверт лежал на стойке.

Плотный, серый, с оттиском вместо марки.

— Откуда? — спросил я.

— Курьер утром привёз, — сказала Люба. — Я в ящик положила и забыла, ей-богу, забыла.

Денисов аккуратно вскрыл конверт. Он читал, я видел, как у него меняется лицо, сначала оно стало сосредоточенным и внимательным, а после с него ушёл весь цвет.

— Уведомление, — сказал он.

— Читай вслух, — велел я.

— «Ответ на запрос номер один принят к рассмотрению, — прочитал Денисов. — Установлено, что документ подписан ненадлежащим лицом. Требуется переподача за подписью руководителя учреждения. Ответ, подписанный заместителем, к рассмотрению не принимается».

В холле стало тихо.

— И что это значит? — спросила Ксюша.

— Это значит, что четыре дня работы можно выбросить, — сказал Денисов.

Он положил лист на стойку и снял очки, и вот тут он взорвался.

— Подпись