Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

ничего похожего ни разу не приходило. Оно шло короткими толчками и сразу проваливалось обратно. Благодарность, шумная и всем телом. Тонкая, испуганная собственной наглостью, будто он и на неё не имел права и всё равно не мог удержать.

Я взял машинку и включил её, чтобы иметь повод помолчать.

Работали мы двадцать минут. Зверь лежал спокойно, Ксюша придерживала его за плечо и говорила ему всякую ерунду про то, какой он будет красивый, когда его достригут, и что она уже заказала ему шампунь.

На середине третьего участка у неё в кармане зазвонил телефон.

— Извините, — сказала Ксюша и посмотрела на экран. — Ой. Это Тамара Ивановна.

— Ставь на громкую, — сказал я.

Она положила телефон на пол между нами и нажала.

— Алло! Ксюшенька, это вы? — Голос в трубке дрожал.

— Я, Тамара Ивановна, — сказала она. — Что случилось?

— Да ничего не случилось! — сказала Тамара Ивановна и заплакала.

Ксюша посмотрела на меня.

Плакала старушка долго, я слушал этот плач очень внимательно, потому что он бывает разный.

— Вы простите меня, — сказала она. — Я старая дура, я просто сразу решила вам позвонить.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Михаил Алексеевич? Это вы? Ой. Я всё сделала, как вы велели, — сказала Тамара Ивановна. — Всё до последнего. Лежанку в ванную отнесла, поставила у самой щели, чтоб он мог лечь и не выходить. Миску рядом. И сидела.

— Сколько сидели? — спросил я.

— Вчера вечером час и сегодня утром час, — сказала она. — С вязанием сидела, как вы сказали. Молчала. Ой, как же трудно молчать, вы не представляете, у меня всё внутри рвалось его позвать.

— Представляю, — сказал я. — И что?

— А ночью он вылез, — сказала Тамара Ивановна.

Ксюша прижала ладонь ко рту.

— Я не спала, я слушала, — продолжала старушка. — Ночью слышу, скребётся. Лежу и не встаю, думаю, только не спугнуть. А он вышел из ванной, дошёл до комнаты, постоял. И обратно, на лежанку свою. И лёг. Сам лёг, понимаете? Не забился, а лёг, как раньше ложился.

— Понимаю, — сказал я.

— А утром поел, — сказала Тамара Ивановна. — При мне. Я стою на кухне, а он ест и на меня поглядывает.

— В ногах пока не спит? — спросил я.

— Пока нет, — сказала она, и в голосе снова дрогнуло. — Но он же лёг. Он же сам.

— Тамара Ивановна, — сказал я. — Слушайте меня. Это очень хороший результат, и он ранний. Я рассчитывал на такое к среде, а у вас это на вторые сутки.

— Правда?

— Правда, — сказал я. — Дальше так же. Ничего не меняйте, не форсируйте, из ванной лежанку пока не выносите. Мазь продолжайте два раза в день, лапы у него сейчас начнут чесаться, это нормально, значит, заживает. И жду вас в четверг.

— Приеду, — сказала Тамара Ивановна. — Ой, я вам там носочки связала, вы не подумайте, я вам не в оплату, я просто…

— Носочки возьму, — легко согласился я.

Она попрощалась и положила трубку.

Ксюша сидела на полу и вытирала глаза.

— Я сейчас, — сказала она. — Я просто.

— Сиди, — велел я.

Я посмотрел на телефон, на выстриженный бок под своей рукой и на зверя, который лежал в полуметре от её колена.

Радоваться, положа руку на сердце, было особо нечему. Ведомство завернуло наш ответ, Дронов ждёт выступления, которое я не готов произнести, пять линий на карте сходятся на моей двери.

А в частном секторе за парком старый войлочный сурок этой ночью сам вылез из-за стиральной машинки и лёг на лежанку.

— Это первая хорошая новость за четыре дня, — сказал я вслух.

— Первая, — согласилась Ксюша.

Со двора донёсся голос Сани.

— Ксюх! — крикнул он. — Выйди на минуту!

* * *

Саня стоял посреди двора и держал Кувалду на поводке.

Пса он вывел по расписанию, всё честно, восьмая прогулка за день, и придраться было не к чему. Тем не менее выводил он его на десять минут раньше срока и потом ещё четыре минуты стоял на месте, не решаясь позвать.

Речь у него была готова с утра.

Он собрал её в автобусе, отредактировал в подсобке и проговорил дважды, глядя в тёмную дверцу автоклава, за которым, как выяснилось позже, всё это время лежал геккон. Речь получилась короткая и толковая: последние дни он вёл себя странно, дело было не в ней, а в истории, которую он не имел права рассказывать и которая теперь закончена.

Дверь клиники открылась.

Ксюша вышла на крыльцо, натягивая куртку на один рукав, и все заготовленные слова у Сани вылетели из головы разом, целиком, без остатка.

— Ну? — сказала она. — Что случилось?

Саня открыл рот.

Оттуда не вышло ничего.

Он постоял так секунду, сунул левую руку в карман куртки, вытащил свёрток и протянул его вперёд, держа на отлёте, как держат горячее.

Крафтовая бумага была мятая по углам, а бечёвку на ней перевязывали раза три, это читалось по вмятинам.

— Это что? — не поняла Ксюша.

— Это тебе, — сказал Саня.

Она спустилась с крыльца, вытирая руки о полы куртки.

— По какому поводу?

— Ни по какому, — ответил Саня.

Разворачивала она медленно, бечёвка была затянута насмерть.

Внутри лежала кожаная накладка на плечо.

Тёмная, толстая, с мягкой изнанкой, скроенная так, чтобы ложиться от ключицы до лопатки. По краю шли два ремешка с пряжками, чтобы затягивать под мышкой. Верхний слой был жёсткий, гладкий и на ощупь скользкий.

Ксюша молчала долго.

Шипучка ездила у неё на плече второй месяц. Кислотный мимик держался за неё когтями и время от времени, когда его что-то пугало, подтекал, и с этим ничего нельзя было поделать, потому что от природы он так устроен. За два месяца он привёл в негодность два халата, куртку и рубашку, в которой она приехала на смену в первый день.

Жаловалась она на это ровно один раз, в мае, вслух, при всех, и больше ни разу.

— Саня, — начала она.

— Это не пробивается, — сказал Саня быстро. — Я проверял. У Петровича взял с полстакана того, что от Шипучки в поддоне остаётся, и лил на образец два дня. Оно не берёт, только матовеет сверху.

— Ты лил на него кислоту?

— На образец, — сказал Саня. — Мне шорник на Разъезжей дал кусок, сказал, испытывай сколько хочешь. Я потом с этим куском к нему пришёл, он посмотрел и сказал, что тогда надо два слоя.

— А ремешки?

— Ремешки я сам, — сказал он. — Он крой сделал, а пряжки и подгонку я. Ты только скажи, если жать будет, я переставлю, там дырки я на глаз бил.

Ксюша провела пальцем по краю накладки.

— Я же