Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

Преклонение пред 21–22‐летним Лениным проявляли в Самаре не только его близкие родные. С детских лет у шумливого и бурного Володи были способности привлекать к себе окружающих, делаться центром внимания. В Кокушкине, в играх со своими сверстниками, он «встряхивал их» (выражение его двоюродного брата), был инициатором всяких затей, умел придать играм особый интерес. В гимназии, где у него не было близких товарищей, и в старших классах он был очень замкнут, малообщителен, эта черта не проявлялась, но, очевидно, она выплывала в Самаре. Без способности быть «магнитом» необъяснимо появление около Ульянова того кружка наивных обожателей, о котором говорит Водовозов. Они словно заражались фимиамом, которым в семье дышал В. Ульянов. «Он становился и в их среде непререкаемым авторитетом, на него там молились почти так же, как в семье, хотя среди членов кружка были люди старше его по возрасту». «Огромная вера Ульянова в свою правоту сквозила из всех его речей», и она покоряла и гипнотизировала его обожателей. Все принималось без возражений. К Водовозову, державшемуся независимо, вступавшему в споры с Ульяновым, члены его кружка «относились почти враждебно». Помимо лиц вроде Шухта, Лебедевой, Коробко, Преображенского, беспрекословно и слепо следовавших за Ульяновым, не было ли около него других единомышленников, более серьезных?

Историки коммунистической партии указывают, что в 1893 г. образовался «первый самарский кружок», состоящий из тройки уже настоящих, выдержанных марксистов – Ульянова-Ленина, Скляренко и Лалаянца. Кружок будто был создан Лениным, и он им руководил, и под его влиянием Скляренко стал марксистом. Этого нельзя было сказать о Лалаянце, он уже в 1889 г. участвовал в марксистском кружке Федосеева в Казани, подвергался высылкам и лишь в начале 1893 г. прибыл в Самару, где познакомился с Лениным. Лалаянц был человек самолюбивый, и его несколько раздражало то, что партийные историографы стали писать и говорить о «первом самарском кружке», сводя его к некоторой школе, в которой учителем, «вождем» был Ленин, а Скляренко и он, Лалаянц, – только учениками. И пять лет после смерти Ленина, в статье «О моих встречах с В.И. Лениным», помещенной в 1929 г. в «Пролетарской революции», он решил внести ясность в этот вопрос. «…Должен сказать, – писал он, – что Владимир Ильич… будучи почти всецело поглощен своими занятиями», зимою и весною 1893 г. «ни в каких кружках не участвовал, никаких занятий в них не вел». «Теперь после смерти Владимира Ильича нередко говорят о «самарском кружке», имея в виду «нашу тройку», но она в обычном организационном смысле никакого кружка не представляла». Регулярных собраний не было, и «никаких систематических занятий в нем ни Владимиром Ильичем, ни кем-либо другим из нас в нем не велось. Это просто была маленькая группа очень близко сошедшихся между собою товарищей-единомышленников».

Лалаянц, конечно, прав, уничтожая искусственный и ложный образ «первого в Самаре марксистского кружка», созданного историками и биографами Ленина, но он далеко не прав, давая понять, что их «тройка» была лишь группой равных и равноправных единомышленников. Равенства-то среди них не было. Ульянов очень заметно выделялся и своим знанием марксистских сочинений, и убежденностью, и многим другим. Лалаянц признает, что в их тройке происходили «жесточайшие споры», и «почти всегда в таких случаях» победителем выходил Ленин. Он, несомненно, был магнитом и для Скляренко, и для Лалаянца. Иначе они не совершали бы в течение лета 1893 г. многократного паломничества за пятьдесят километров от Самары в Алакаевку, где в липовой аллее Ульянов читал им разбор книги В.В. «Судьбы капитализма в России», статью о книге Постникова «Южнорусское хозяйство»[129] и первые наброски, переработанные в 1894 г. в очерки «Что такое друзья народа и как они борются с социал-демократами»[130].

Такова была обстановка, окружавшая молодого Ленина в Самаре. Зная ее, нам будет гораздо понятнее эволюция его психики и путь развития его амбиций. «Перепаханный» в Кокушкине Чернышевским, юный Ульянов был охвачен страстным желанием вступить в число «новых людей», быть «цветом этих лучших людей» – творцов истории, «слово которых будет исполняться всеми». Но одно дело желание, другое – возможность его осуществить. Есть ли у него данные для роли, о которой он мечтает? В Казани он этого еще не знает. На фундаменте знаний, заложенном в Кокушкине, он только что начинает строить свой марксизм. Ни о каких выступлениях Ленина в это время не известно, и их не было. Он еще осматривается. Он еще робок. В Самаре ему дано уже убедиться, что его претензии быть «особенным» могут в значительной мере считаться обоснованными. Восхищение и преклонение пред ним близких родных («он гений») в огромной мере поднимает и укрепляет его самоуверенность. Семейная тепличная атмосфера любования, прислушивания к нему – важнейший фактор растущей у Ульянова веры в себя. Вера получает дополнительный толчок, когда, выходя из пределов семьи, он находит наивное преклонение пред ним и чужих людей. Он видит, что его речи и суждения о социальных и политических вопросах производят впечатление, их повторяют не только члены семьи, и в его подсознании крепнет убеждение, что он может и должен играть какую-то крупную роль, а не роль «адвокатишки» в Самаре. Такое убеждение передается другим.

Крайне важно отметить, что Водовозов, совсем не склонявшийся пред Ульяновым, критически к нему относившийся, смотря и слушая его, уже тогда, в 1892 г., тоже начинал думать, что «роль Ульянова будет крупной». Это он повторял и одиннадцать лет позднее (в Киеве 1903 г.), каждый раз, когда заходила речь о Ленине. Водовозова, в частности, поражала страсть, с которой Ульянов (вслед за Чернышевским) доказывал, что революционер должен для торжества своих идей безбоязненно прибегать ко всем средствам. Он постоянно настаивал на этом. «Он не допускал никаких сомнений в допустимости применения того или иного средства, если только оно вело к цели».

Уже упоминалось, что, выдержав университетские экзамены, Ленин хотел остаться в Петербурге. Пересиливая себя в угоду матери, для поддержки ее, он все же возвратился в Самару. В 1892 г. эта жертва начинает им ощущаться все более тяжело, делаться невыносимой. Он знает, что его желание в семье закон и если он захочет переехать в Петербург, мать не будет его задерживать. В то же время он превосходно отдает себе отчет, что его отсутствие будет для матери мучительным. Но ведь столь же мучительно для него и оставаться в Самаре. Она тяготит его, он не представляет себя прозябающим в этом, по его выражению, «пакостном» городе. Упадок настроения он пробовал побороть физическими упражнениями, большими путешествиями по Волге. Садясь без всяких компаньонов в лодку у Самары, он спускался вниз по Волге, огибал Жигули, следуя до конца по излучине реки, т. е. Самарской луке. У села Переволоки лодка перетаскивалась в речку Усу, текущую параллельно Волге, но в обратную сторону и впадающую в Волгу