Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

Он писал матери (17/I 1901 г.)[108] из Мюнхена: «Был на днях в опере, слушал с великим наслаждением «Жидовку». Я слышал ее раз в Казани, когда пел Закржевский, лет, должно быть, 13 тому назад, но некоторые мотивы остались в памяти». Тому надо охотно верить: музыкальный слух и память у Ленина были превосходными. Но нужно тут же добавить, что позднее, когда он жил уже в Кремле, у Ленина произошла сильная потеря памяти вообще и полное исчезновение памяти музыкальной.

Художнику Н. Альтману, лепившему в мае 1920 г. скульптурный портрет Ленина, он сказал: «Я могу двадцать раз слышать одну и ту же мелодию и не запомнить»[109]. Раньше такой фразы нельзя было от него услышать.

«Рассеянная» жизнь Ленина в Казани продолжалась недолго. Его тянуло к «новым людям». Кажется, ранее других происходит знакомство его с «народоволкой» Четверговой. Он разделяет ее восхищение героической борьбой «Народной воли», ее взгляд на необходимость террора, он сходится с нею в преклонении пред Чернышевским[110]. «Я не знаю другого человека, с которым было бы столь приятно и поучительно, как с Четверговой, беседовать о Чернышевском». «Приятные беседы» не забыты им и двенадцать лет спустя: узнав, что Четвергова живет в Уфе, Ленин в 1900 г., возвращаясь из ссылки, проездом через город, почел своим долгом ее навестить, хотя был в Уфе всего два дня.

«Владимир Ильич, – писала в своих воспоминаниях Крупская, – в первый же день пошел к ней, и какая-то особенная мягкость была у него в голосе и лице, когда он разговаривал с ней. Когда потом я читала то, что он писал в заключении в “Что делать?”, я вспоминаю это посещение». Многие молодые руководители рабочего движения, писал Владимир Ильич, «начинали революционно мыслить, как народовольцы. Почти все в ранней юности восторженно преклонялись пред героями террора. Отказ от обаятельного впечатления этой геройской традиции стоил борьбы, сопровождался разрывом с людьми, которые во что бы то ни стало хотели остаться верными “Народной воле” и которых молодые социал-демократы высоко уважали». Этот абзац – кусок биографии Владимира Ильича[111].

Возможно, что при посредстве Четверговой произошло знакомство Ленина с другими лицами из революционно настроенной среды. В январе 1889 г. в руки Ленина попадает некая тетрадь (о ней в своем месте нам предстоит много говорить), а вслед за нею – первый том «Капитала», изданный в русском переводе в 1872 г., и, немного позднее, «Наши разногласия» Плеханова. Так, в комнате со старорусской лежанкой, на Первой Горе, вблизи татарской Казани, где «по вечерам с высоких минаретов звали в мечети странные голоса муэдзинов»[112],[113], и произошла, со всеми ее неисчислимыми историческими последствиями, встреча Ульянова-Ленина с марксизмом. Оставляя развлечения, все забывая, он снова погружается в чтение. «Перепаханный» Чернышевским, уже ставший революционером, Ульянов начинает свое превращение в ортодоксального марксиста.

Почти одновременно с Ульяновым в той же Казани жил другой молодой человек, его воспоминания много лет спустя (в 1915 г.) позволят расшифровать одну загадку, относящуюся к обстановке знакомства Ульянова с марксизмом. У этого молодого человека такая же, как у Ульянова, если только не больше, страстная тяга к книге и чтению. Ему «нужны были только книги, все остальное не имело значения в его глазах». Вл. Ульянову не нужно было думать о куске хлеба. Он не знал нужды. Он мог с полным удобством предаваться чтению в своей изолированной комнате. Желая иметь не для прочтения, а в собственность первый том «Капитала», книгу, в 1889 г. уже ставшую редкостью, В. Ульянов не остановился пред затратой 15 рублей, а это – сумма в то время громадная[114]. Другой молодой человек мог читать только урывками. С десяти лет он принужден был работать. В Казани он работал в хлебопекарне Семенова, потом Деренкова. Его рабочий день длинен и очень тяжел. Пятипудовые мешки с мукой таскать совсем нелегко, а замесить руками пятнадцать – двадцать пудов «не игрушка». «Работал от шести часов вечера почти до полудня, днем я спал и мог читать только между работой».

Наш пекарь тоже, даже раньше Ульянова, познакомился с разными людьми, обсуждающими социальные вопросы и мечтающими о революции. В обществе четырех юношей, тайно собиравшихся в сыром подвале грязного дома, где по стенам ползали мокрицы, он слушал чтение политической экономии Милля в переводе и с примечаниями Чернышевского[115]. Он признавался, что слушал «с великим напряжением и скукой», однако ознакомиться с примечаниями Чернышевского было обязанностью всякой «критически мыслящей личности», желающей возвыситься над социальной средой и ее пороками[116]. Он тоже уже прочитал, опять-таки без большого восторга, «Что делать?» Чернышевского, «Исторические письма» Миртова-Лаврова[117], статьи Писарева и многое другое. Этого ему мало. Проклятый вопрос о смысле жизни преследует пекаря. В том, что он читал, он не нашел на него ответа. Измятый жизнью, тяжелым трудом, «изувеченный непоборимой на смерть уничтожающей тоскою в сердце», он покушается на самоубийство. Вот мысль, которая, кажется, никогда, ни при каких условиях не могла бы прийти в голову В. Ульянова. Тут он решительно расходится с правилами Рахметова Чернышевского. Тот допускал самоубийство в качестве предупреждения какой-нибудь мучительной смерти, например, при пытках («колесовании») или в случае «мучительной и неизлечимой физической болезни». А именно в таком безнадежном положении находился разбитый параличом Ленин в 1923 г. Имя пекаря, о котором мы говорили, – Алексей Максимович Пешков. Через четыре года (в 1892 г.) в тифлисской газете «Кавказ»[118] под псевдонимом Максим Горький он поместил свой первый рассказ «Макар Чудра» – отправной пункт к дальнейшей карьере писателя с мировым именем. Встречи Ленина с Горьким, их переписка, сближения и расхождения составляют очень интересные куски в биографии Ленина.

А.М. Пешков (Горький) в молодости

В июне 1889 г. полиция обнаружила недалеко от Казани нелегальную типографию, организуемую Н.Е. Федосеевым. В связи с этим в городе произошли обыски и аресты. Возможно, что обыск произошел бы и у В. Ульянова, но его уже не было в Казани. За месяц до этого (3 мая) семья Ульяновых вместо переезда, как это было до сих пор, на лето в Кокушкино, уезжает в Самарскую губернию, в имение, купленное матерью Ленина около деревни Алакаевка (ныне Ленинка). Алакаевка – кусок доброго чернозема в степи в 50 верстах от Самары. Землю, мельницу и хозяйственные постройки имения М.А. Ульянова сдавала в аренду, а дом и сад оставались в распоряжении владелицы. Мать Ленина не предполагала сдавать Алакаевку в аренду. Ей представлялось, что будет гораздо выгоднее вести на земле собственное хозяйство, и этим делом должен был заняться Владимир Ильич. За функции хозяйствующего помещика и взялся будущий вождь пролетарской революции, но скоро от этого отказался. «Мать хотела, – рассказывал Ленин Крупской, – чтобы я хозяйством в деревне занимался. Я начал было, да вижу – нельзя, отношения с мужиками ненормальные становятся»