Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

и ее не поправляли. Это дети превратили ее в «рукоход». Кроме нее, было еще две лодки – одна «душегубка», легкая лодочка, постоянно находившаяся в распоряжении Саши Ульянова, и другая, конечно, не дырявая. Если бы она была дырявой, ее не отвозили бы на Мёшу, чтобы там на ней кататься.

Отвести нужно и указание на протекающую крышу дома и прогнивший мосток к купальне. Не всегда же крыша протекала, а замена негодного мостка несколькими новыми досками вызвала бы крохотный расход, неизмеримо меньший, чем описанное Веретенниковым восстановление большой, в четыре метра вышиной, плотины на пруду, однажды прорванной потоком непрерывного дождя. Странно и замечание об испорченных печах. При ничтожной оплате труда в 80‐х годах их починка не разорила бы владельцев Кокушкина. Сделать же ее было тем более легко, что печник Карней из деревни Черемышево, а о нем в ее воспоминаниях с большой симпатией упоминает А.И. Ульянова, часто приходил в Кокушкино. Да, наконец, не всюду были испорчены печи. Они все-таки были в порядке во флигеле, где с начала декабря 1887 г. по осень 1888 г. жил сначала с одной сестрой, а потом со всей семьей высланный из Казани Владимир Ульянов. Словом, в описании официальных биографов мы имеем сознательное, так сказать, «идеологическое» сгущение дефектов Кокушкина. Партийная идеология к тому обязывает. Факты ей противоречат. Она отвечает по Гегелю: «Тем хуже для фактов».

За исключением, кажется, одного только Саши Ульянова, вечно погруженного в естественные науки, составлявшего в Кокушкине замечательные коллекции, препарировавшего лягушек, изучавшего, сидя в лодке на Ушне, жизнь червей и всяких букашек, другие летние жители Кокушкина ничем серьезным не занимались. По глубокому убеждению Володи Ульянова (это было потом и убеждением Ленина), лето должно быть временем только удовольствий и полнейшего отдыха. «Володя всецело отдавался отдыху и играм». Ни в одну книгу летом он не заглядывал. Но он очень любил со своими сверстниками и двоюродными братьями говорить о ранее прочитанных книгах. Среди прочитанных авторов у него всегда на первом месте был Тургенев, которого, по словам А.И. Ульяновой, он мог в Симбирске «читать и перечитывать несколько раз». Когда дети попали первый раз в «живописное место» у реки Мёши и кто-то из них воскликнул: «Совсем как Бежин луг у Тургенева», Володя Ульянов немедленно внес поправку: знаток Тургенева, он точно знал, что картина «Бежина луга» другая. Одному из своих двоюродных братьев он настойчиво советовал обратить внимание на Давыда в рассказе Тургенева «Часы». А позднее, когда дети превратились в подростков и начали уже интересоваться вопросами любви, Владимир Ульянов им авторитетно разъяснял, что «святость любви» нужно понимать как тургеневский Колосов[102]. В Кокушкине, ему было тогда лет тринадцать, он любил экзаменовать знание Тургенева своими двоюродными братьями. Николая Веретенникова он строго спрашивал:

Река Мёша ранней весной. Современный вид

– «Дым» Тургенева читал?

– Да.

Но Володя ясно слышит неправду и потому задает коварный вопрос:

– А повесть «Литвинов» читал?

Я скромно уклонился от вторичной лжи: нет, не читал.

– Ну, вот и соврал, что «Дым» читал. Если бы читал, то знал бы, что Литвинов – герой романа «Дым». Никакой повести «Литвинов» Тургенев не писал.

В годы гимназии Владимир Ульянов из сочинений Тургенева больше всего любил «Дворянское гнездо». (Так он ответил в 1904 г. на вопрос пишущего эти строки.) Но что могло ему нравиться в этом романе? Вспомним его содержание. Лаврецкий любит Лизу Калитину, и она любит его, но роман кончается ее уходом в монастырь. Жена Лаврецкого, его бросившая и обманывавшая, о которой было оповещено, что она умерла, оказывается живой, а Лиза воспитывалась в таких понятиях, при которых любовь к женатому человеку есть тяжкое преступление. Чтобы замолить свой грех, она и поступает[103] в монастырь. Лаврецкий мог бы развестись с женой и жениться на Лизе. Понятия Лизы это запрещают. «Ах, Лиза, как бы мы могли быть счастливы». «Счастье, – отвечает она, – зависит не от нас, а от Бога». Лаврецкий бессилен побороть это отмеченное роком мировоззрение. Жизнь обоих разбита.

Здесь как будто ничто не должно бы нравиться юному Ленину. И, конечно уж, не религиозность Лизы. В 16 лет он перестал или переставал верить в Бога, а несколькими годами позднее превратился в воинственного атеиста. В Симбирске и Кокушкине ему нравились Давыд и Колосов в рассказах Тургенева, а фигура Лаврецкого никак не могла ему импонировать. Почему же, повторяем, он считал «Дворянское гнездо» одним из самых любимых им произведений? Загадка! (В 1904 г. мы могли спросить об этом Ленина и не сделали. Впрочем, о своем отношении к «Дворянскому гнезду» Ленин бросил тогда мимоходом лишь несколько слов, и по всему было видно, что входить в какое-либо объяснение по этому вопросу он не хотел.) Попробуем загадку разгадать.

Тургенев принадлежит к числу художников, сумевших передать в глазах уроженцев России особую прелесть великорусской природы, весьма скромной и яркими красками не блещущей. А среди этой природы жил, дышал и ее по-своему очень любил Владимир Ульянов. Огромная ошибка, а ее делают многие, почти все, считать Ленина чугунным обрубком, производителем только политических резолюций, совершенно равнодушным, нечувствительным к красотам природы. Он любил и поля, и луга, и реки, и горы, и море, и океан. Меньше всего о том можно догадаться по его деревянным, невероятно грубым строкам, которые он изредка посвящал искусству и литературе. Еще меньше о том можно судить по тому, что он говорил о своем ощущении природы, во-первых, потому, что язык этого человека был неуклюж и очень беден, а во-вторых, чувствования свои он не только не любил, а даже конфузился обнаруживать. Тем не менее любовь к природе, восхищение ею, помимо его воли, сказываются даже в коряво написанных письмах к матери. В 1895 г., впервые попав в Швейцарию, он писал ей: «Природа здесь роскошная… начались Альпы, пошли озера… нельзя оторваться от окон вагона» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 8). В 1903 г. он пишет ей из Лондона о наслаждении вырваться «из большого города и целый день провести «ins Grüne»[104]. «…Воздух нас всех опьянял, точно детей, и я потом отлеживался, как от сибирской охоты» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 231). С улицы Marie Rose, где он жил в Париже, Ленин весною часто выезжал на велосипеде за город привезти из леса зелень и цветы, досыта налюбоваться цветущими абрикосами, персиками, яблонями, вишнями…

Недавно ездил в лес Верьер, писал он матери в марте 1912 г., «привез оттуда распустившиеся вербы. Сегодня опять был там с Надей, – есть уже вишни в цвету» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 322 (подчеркнуто Н.В.)). В лесах Верьер и Медон («гуляли по Медонскому лесу, – писал он сестре, – чудесно!»), где весною земля часто покрывается сиреневым ковром лесных гиацинтов,