Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

Сей «корабль» Володя Ульянов назвал «рукоходом». Это в Кокушкине Ленин начал превращаться и в выносливого гребца. Позднее, живя в Самаре, он совершал в лодке по Волге прогулки за 100 и больше километров.

Крайне трудно определить, чем в хозяйственном отношении было Кокушкино. Указания родных Ленина на этот счет нарочито пусты и темны. В состав имения, по всему видно, входила мельница, но Веретенников говорит о ней столь уклончивым языком, что можно подумать – мельница принадлежала крестьянам. В восьмидесятые годы Кокушкино, конечно, уже не было таким, каким его купил Бланк. Часть земли, вероятно, от него отошла при освобождении крестьян, часть была продана, все же кое-что в виде лугов, еще какой-то земли или в виде леса, куда Ульяновы и Веретенниковы любили ходить «за грибами и ягодами», осталось, и о том, что в этом «остатке» были угодья, приносившие некоторый доход, можно заключить из следующего. В декабре 1888 г. Ульяновы купили в 50 верстах от Самары хутор Алакаевка с 84 десятинами земли. После неудачной пробы эксплуатировать эту землю под управлением Ленина собственными средствами ее стали сдавать в аренду (в девяностых годах некоему Крушвицу), т. е. прибегать к методу получения дохода от земли, который позднее Ленин в своих сочинениях называл «паразитическим». В октябре 1895 г., обращаясь из Петербурга к матери, жившей в то время в Москве, с просьбой «прислать деньжонок» (до 27 лет Ленин не имел никакого заработка, жил на средства «фамильного фонда»), Ленин запрашивал: «Получила ли (она, мать) сентябрьскую аренду от Крушвица? Много ли осталось от задатка (500 руб.)?» И тут же другой вопрос: «Получила ли ты сколько-нибудь от тети?»

Сопоставление этих двух запросов ясно показывает, что от тети Анны Александровны Веретенниковой, ведавшей хозяйственными делами Кокушкина, нужно было ждать какой-то получки, чего-то подобного аренде, платимой Крушвицем. А что в Кокушкине сдавалось в аренду, что приносило доход – лес, мельница, луг или иные угодья – об этом ниоткуда и никаких указаний не имеем. Можно допустить (мы увидим ниже, что это неправильно), что собственного хозяйства, например каких-нибудь посевов, владельцы Кокушкина не вели, но что там был какой-то служебный персонал – это несомненно. Анна Ульянова приехала из Петербурга в мае 1887 г. в Кокушкино, когда семья Ульяновых еще находилась в Симбирске. И та же Анна начиная с августа до первых чисел декабря 1887 г. продолжала находиться в Кокушкине, когда вся ее семья переехала в Казань. Неужели эта девица жила в имении (или на хуторе) одна-одинешенька, не имея никого или никаких ей прислуживающих лиц? А кто охранял дома зимою, когда никто из «господ» не жил? Кто выращивал к приезду Ульяновых и Веретенниковых цветы и устраивал клумбы? Веретенников вскользь, как анекдот, упоминает, что девять уток на пруду, приняв их за диких, подстрелил однажды один из его двоюродных братьев. Значит, в имении были домашние птицы и кто-то за ними ухаживал. Наверное, были коровы или корова, иначе не была бы понятна фраза Ленина в 1904 г. в споре с Ольминским: «В имении деда не я доил коров»[98]. Наверное, были лошади. Не на чужих же лошадях «дядя Ефим» или «молодой парень Роман» отправлялись в Казань, чтобы доставить в имение Ульяновых и Веретенниковых. Предположение, что лошади были наемными, ямщицкими, – маловероятно. Его трудно согласовать с тем, что пишет все тот же Веретенников. Он говорит, что Саша Ульянов, любивший бродить по окрестностям, нашел в десяти километрах от Кокушкина очень красивые места на реке Мёша – притоке Камы. Его рассказ о них «так всех заинтересовал, что решили съездить туда и не раскаялись. Впоследствии мы много раз ездили на Мёшу, даже отвезли туда лодку»[99]. Нельзя думать, что для этой барской прихоти, многократных поездок и перевозки на Мёшу лодки (такая перевозка не так уж проста!) владельцы Кокушкина прибегали летом, т. е. в пору сельскохозяйственных работ, к наему в деревне лошадей. Лошади, очевидно, были в имении.

Лишь ухватываясь за вскользь брошенные слова, лишь подбирая буквально зернышко к зернышку, можно составить себе хотя бы приблизительное представление о том, что было, что находилось в имении. Например, очень многоговорящее слово бросила однажды Анна Ильинична. Так как она была выслана из Петербурга и ей было полицией приказано не отлучаться из Кокушкина, полицейский пристав, приехавший проверить, выполняет ли она предписание, о том ей напомнил. Насмехаясь над ним, Анна Ильинична спросила: «Значит, и в рощу за гумно мне пройти нельзя?» Из этих слов мы узнаем, что в имении Кокушкино было гумно. Но что такое гумно? Чтобы нас не упрекали в неверной интерпретации этого термина, обратимся к словарям русского языка. Словаря Даля у нас нет, но вот два словаря, изданные уже в советское время, – один под редакцией проф. Ушакова (1935 г.), другой – Ожегова (1952). Оба – ибо здесь не о чем и спорить – одинаково указывают, что гумно – это площадка для молотьбы хлеба, ток. В некоторых губерниях в понятие гумна входят амбары для хранения обмолоченного зерна. Если в Кокушкине было гумно, значит, что-то (пшеница или рожь, овес или просо) на нем молотилось и там же хранилось. Пусть гумно было маленьким и захудалым – оно все-таки было, являлось частью, присущей всем имениям, ведущим какое-то сельское хозяйство. Зачем тогда лгать, что Кокушкино только «домик» в деревне или без земли и без всякого хозяйства хуторок?

Это, производящее отвратительное впечатление скрытничание делается для того, чтобы советский читатель не знал и не смел думать, что Ленин – Владимир Ульянов – при очень больших удобствах жил в имении, где он и съезжавшиеся туда его двоюродные братья и сестры (Веретенниковы, Залежские, Ардашевы) обслуживались как все помещичьи дети – дядями Ефимами и парнями Романами. Веретенников, брошюрка которого о «Володе Ульянове»[100] издана в количестве нескольких сот тысяч экземпляров, и вслед за ним Ковнатор буквально изощряются в уверениях, что летнее Эльдорадо Ленина было только негодным, жалким уголком.

«В Кокушкине все было ветхо: в большом доме печи испорчены, не топились, крыша протекала, биллиард был с войлочными бортами (что это значит?), лодка дырявая, купальня тонула, мостки к ней провалились. Не было средств поддерживать все в порядке».

Все в мире стареет и ветшает. «Большой» дом, купленный Бланком в 1845—6 годах[101], за сорок лет, разумеется, должен был обветшать. И все-таки нельзя же до смешного преувеличивать ветхость и негодность всего находившегося в Кокушкине. Начать с того, что лодок в то время, о котором говорит Веретенников, было три – одна большая, на пятнадцать человек, та действительно протекала. По-видимому, катанья на ней, совершавшиеся когда-то при Бланке многолюдным обществом, уже не практиковались,