П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа - Сергей Алексеевич Сафронов

Гучков посещал их в министерском павильоне. Не вполне очевиден был и перечень вопросов, в обсуждении которых должны были принимать представители бюрократии. Так, министры чаще всего оставляли без внимания комиссионную разработку законопроектов, внесенных самими депутатами. Исключение составил прoект об изменении порядка рассмотрения государственной росписи (то есть бюджета). В остальных случаях министры и их товарищи либо безмолвно присутствовали, либо отсутствовали в принципе[195].

Наиболее волнующими для министров были заседания бюджетной комиссии. С.И. Тимaшев вспоминал, что туда «являлись как бы на экзамен, или, скорее, на суд в последовательном порядке все ведомства, одно за другим. Задача комиссии заключалась в рассмотрении смет каждого ведомства на следующий год. Но этим дело не ограничивалось, и по поводу смет пpeдставителям ведомств ставились самые разнообразные вопросы по их частям управления. В результате обсуждения выражались пожелания, нередко довольно фантастические. Я старался всегда быть лично в заседаниях Бюджетной комиссии, что, хотя отнимало много времени, но зато установляло тесные деловые отношения к членам Думы, чем облегчалась совместная работа»[196]. Депутаты всячески пользовались бюджетным правом для упрочения своего влияния на политику правительственных учреждений. 7 января 1910 г. А.И. Гучков писал своему соратнику по партии октябристов А.И. Звегинцеву: «Все думаю о чрезвычайных кредитах, за которыми к нам обратилось правительство, на нужды обороны. Никак не следует упускать случай, чтобы поставить свои требования. Начать следует с экзамена ведомств о состоянии дела и о предположениях на будущее». «Суровый экзамен» председателя бюджетной комиссии М.М. Алексеенко впоследствии вспоминали и депутаты Думы. Так, А.В. Еропкин уже в эмиграции писал: «Надо было видеть и полюбоваться, как искусно и с каким достоинством профессор Алексеенко вел заседания с приглaшенными министрами: он был в высшей степени корректен и любезен. Но стоило какому-либо министру… поверхностно отнестись к делу или к задаче Государственной Думы, как он моментально его осаживал. Хорошо помню, как он осадил Министра торговли Шипова, который думал отвертеться на пустяках или с кондачка: профессор Алексеенко произвел ему такой экзамен, и министр отвечал так неудовлетворительно, что всем стало неловко». Особое испытание для представителей высшей бюрократии – пленарные заседания Думы. Их значимость тем более повышалась, что далеко не всегда решение комиссии предрешало мнение всего законодательного собрания. Так, по воспоминаниям Н.Н. Покровского, бывшего товарищем министра финансов, финансовая комиссия не обладала необходимым авторитетом среди депутатов, и представителям ведомства после многолетней комиссионной работы приходилось отстаивать свои законопроекты и на общем собрании. Схожую ситуацию обрисовал один из лидеров октябристов Н.В. Савич в письме к брату от 13 июня 1908 г.: «Дума превратилась в земское собрание, партийная дисциплина рушилась, все сами за себя. В пять минут перерешают самые сложные дела, изученные и решенные в 2–3 комиссиях»[197]. В первую очередь далеко не все министры обладали необходимыми навыками для публичных выступлений. Например, известную речь председателя Совета министров И.Л. Горемыкина 13 мая 1906 г. мало кто слышал. Он обладал слишком слабым голосом, а акустика в Таврическом дворце не годилась для работы законодательного учреждения. Так что бурная реакция депутатов Думы была спровоцирована письменным текстом, предварительно розданным народным избранникам[198]. Невыдающимся оратором был министр народного просвещения А.Н. Шварц, который говорил «бестолково и скучно». Некоторые же министры уверенно себя чувствовали на думской трибуне и, благодаря своему красноречию, обретали значительный вес в глазах общественного мнения. Особой славой думского оратора пользовался П.А. Столыпин. Депутат-октябрист И.С. Клюжев писал после выступления премьера с декларацией правительства 6 марта 1907 г.: «Сам Столыпин производит чарующее впечатление, говорит он сильно, громко, уверенно и авторитетно. Декларация, чтение ее и сам Столыпин произвели на массу, не исключая и крайних левых, громадное впечатление. „Это сказано по-хозяйски“, – уловил я фразу крестьянина-депутата. Лучше, сильней этих слов, сказанных от глубины души мужичка, и придумать трудно»[199]. Яркие выступления принадлежали и В.Н. Коковцову. Порой депутаты невольно ему аплодировали, хотя до этого предварительно сговаривались хранить враждебное молчание.

Невозможно провести жесткую грань между официальной и фракционной организацией народного представительства. Так, с фракционном руководством Думы правительственные чиновники встречались еще в сеньорен-конвенте, объединявшем представителей депутатских объединений. Например, 26 июня 1908 г. министр финансов В.Н. Коковцов обсуждал на нем порядок утверждения государственной росписи[200]. Министры регулярно приглашали представителей фракций для консультаций. Так, по сведениям депутата Э.А. Исеева, в ноябре 1908 г. П.А. Столыпин пригласил к себе по два представителя от всех фракций (не считая кадетов и социалистов) для консультаций относительно прохождения в нижней палате законопроекта по указу 9 ноября 1906 г., инициировавшего земельную реформу. Премьер настаивал, чтобы правительственный проект был принят без изменений, однако его усилия оказались тщетными. Такого рода переговоры были возможны и с иного рода объединениями: представителями местного самоуправления, священнослужителями. Последних правительство долго пыталось организовать в единую сплоченную группу. «Вообще я нахожу, что священнослужители должны быть исполнителями предписаний Святейшего Синода, этой достойнейшей главы церкви», – говорил один из депутатов епископ Митрофан в самом начале работы Думы третьего созыва. Однако, отчаявшись подчинить своей воле представителей церкви, правительство пыталось найти иные механизмы воздействия на духовенство. Так, депутат А.А. Уваров в своем выступлении от 8 марта 1912 г. утверждал, что один из чиновников Святейшего Синода, присутствовавший на пленарных заседаниях Думы, следил, как голосовали члены нижней палаты, принадлежавшие к духовному сословию[201].

Правительственные чиновники искали личных договоренностей с наиболее влиятельными членами Думы, которые могли бы сыграть решающую роль при принятии того или иного решения. Так, оно долго пыталось установить неформальные отношения с председателем Бюджетной комиссии М.М. Алексеенко. Влиятельный депутат П.Н. Крупенский сотрудничал с Департаментом полиции. Октябрист А.А. Уваров регулярно перезванивался с П.А. Столыпиным и т. д. Естественно, особый интерес правительства вызывали лидеры думских фракций, например А.И. Гучков, который регулярно принимал участие в переговорах с представителями исполнительной власти и был ключевой фигурой при формировании позиции фракции октябристов. «Эти дни Столыпин старается конфиденциально обработать думские партии в пользу флота, но безуспешно, – писал он 20 мая 1908 г., в период обсуждения сметы Морского министерства. – Вчера был штурм на меня, но я остался скалой». Правительство стремилось разрешать все возникавшие противоречия во время непринужденной беседы при личной встрече или на банкете. П.А. Столыпин, А.П. Извольский, И.Г. Щегловитов, С.А. Воеводский и другие представители высшей бюрократии регулярно давали рауты, на которых присутствовали как депутаты Думы, так и члены Государственного совета[202]. «Большое значение в деле сближения Столыпина с членами палат имели его известные приглашения «на чашку чая», которые привлекали в квартиру премьера огромное число лиц – членов Думы