Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев

тех людей, которые оставляют друзей в беде, и он решил показать всем, на что способен молодой американец. Он договорился с управляющим отелем, что отпечатает сто экземпляров программы еженедельных субботних концертов. Чернобородый управляющий был не очень силен в искусстве письма. Ллойд, как мы знаем, из-за постоянных переездов также не имел систематического образования. Поэтому первые программы были напечатаны со столь чудовищными ошибками, что посетители концертов не могли понять названия песни: «Этта на Трофольгарский бухта». Но юноша не смущался. Он напечатал сообщение о благотворительном базаре, затем перешел к новостям дня, причем заголовки были набраны такими большими буквами, что чернобородый вполне поверил в талант Ллойда и стал платить ему деньги пунктуально.

Уверовав в себя, Ллойд выпустил маленькую книжечку под заглавием «Черный каньон, или Жизнь на Дальнем Западе», иллюстрировав ее собственными гравюрами, вырезанными на куске дерева карманным ножом, и продал все экземпляры по шесть пенсов за каждый; книга, а особенно ее орфография имели в отеле шумный успех.

Стивенсон, снедаемый завистью, написал небольшую поэму, озаглавленную «Военная элегия оловянным солдатикам» и потребовал ее опубликования. После короткого спора издатель подчинился. Книга вышла, и весь тираж = — пятьдесят экземпляров — был раскуплен. Ллойд великодушно уплатил своему сотруднику три франка авторского гонорара. «Эта книга имела самый большой успех из всего, что я написал», — сообщил Стивенсон шотландским и лондонским друзьям.

Окрыленные успехом друзья опубликовали новую книгу — «Моральные эмблемы. Коллекция гравюр и стихов». Успех был сенсационным: девяносто экземпляров, по шесть пенсов каждый, разошлись мгновенно. За первой последовала вторая книга «Моральных эмблем...». Но продолжить серию не удалось. Под тяжестью непосильной нагрузки детский пресс сломался, и типография перестала существовать.

Кроме часов забав и веселых шуток, у Стивенсона были запретные для всех часы, когда он работал. Его дух не был сломлен, но болезнь все более одолевала его.

После короткого лета, снова проведенного в Шотландии, Стивенсон не захотел возвращаться к чистым снегам Швейцарии. Ему надоели зима, снег, дождь, туман, холодный ветер. Он мечтал о жарком лете, о пышной зелени юга, о синеве моря, столь не похожей на зеленые волны, вскипающие пеной, что разбиваются о суровые скалы у берегов Шотландии!

Они сняли маленький домик на Лазурном берегу Франции, у теплого и очень синего Средиземного моря, вблизи Пера. Домик назывался «Шале ле солитюд» («Дача Уединение»). Летом он утопал в розах, и даже зимой над ним с незнакомым шумом качались трепетные листья пальм. Стивенсон прожил здесь с семьей почти два года и всегда говорил, что это были самые счастливые годы его жизни: ведь впервые он, вечный странник, имел свой дом. Сам Луис да и Фанни, несмотря на ее жизненный опыт, были удивительно бесхозяйственны. Поэтому заботу о доме взяла в свои руки француженка Валентина Рош, добрый и незаметный гений семьи Стивенсонов.

Однако для его близких эти годы не были такими счастливыми. Здоровье Луиса слабело все больше. Дважды он был близок к смерти: у него шла горлом кровь, и он не имел сил встать с постели. Он лежал в затемненной комнате, потому что его глаза не выносили света, и разговаривать с ним можно было только шепотом. Кроме туберкулеза, у него начала развиваться болезнь сердца, и атаки следовали одна за другой. Однажды, когда ему стало лучше, он пошел гулять, но через час его привезли домой: изо рта у него шла кровь. Фанни стала трясти его руку, чтобы пробудить его непреклонную волю. Тогда он сделал знак, чтобы ему подали блокнот и карандаш. Дрожащими буквами он написал: «Не тревожься, если это смерть, то она легкая»...

Трудно поверить, что именно в эти тяжелые годы им написана чистая и прозрачная книга «Детский сад стихов», наполненная счастьем детства и радостью существования. Невозможно представить себе, что эти тихо льющиеся строки, бессмертные как сам свет, создал беспомощный, лежащий пластом человек, который диктовал их хриплым, прерывающимся голосом в затемненной комнате!

Стивенсон посвятил книгу Камми, которая была воспоминанием и живым олицетворением его детства.

Стивенсон и его отец снова стали бесконечно нежными и близкими друзьями, как это было в дни юности. Стареющий Томас тосковал о сыне, с которым ему постоянно приходилось разлучаться, поэтому в 1885 году Луис и Фанни вернулись в Англию и поселились в Борнемауте — морском курорте на южном берегу. Черные скалы и вечно ревущий прибой напоминали Стивенсону родную Шотландию, и он назвал дом, где они поселились, «Скерривор». Из окон верхнего этажа было видно море. Кирпичный дом был весь одет плющом, перед домом была поросшая вереском лужайка, на которой цвел куст рододендронов. Дом был подарком старика своей любимой невестке, и они прожили здесь три года, «как изюминки в пироге». Луис много работал, а Фанни была счастлива, ухаживая за ним. «Моя жена — прекраснейшая из птиц, — написал он матери из Скерривора. — Я люблю ее сейчас больше, чем раньше, чем всегда, и я удивляюсь ей еще больше. И я никогда не думал раньше, что я достоин такого чудесного дара... Моя женитьба была самой счастливой в мире... Она все для меня: жена, брат, сестра, дочь и дорогой товарищ. И я не променял бы ее ни на богиню, ни на святую. Так все длится после четырех лет совместной жизни»...

В Скерриворе знаменитый американский художник Сарджент, навсегда поселившийся в Англии, написал портрет Стивенсона. В нем он воплотил все обаяние писателя, его внутренний аристократизм, его талант, его беспокойство и чудаковатость. В этом портрете выражен подлинный дух этого удивительного человека.

Когда они уезжали из Борнемаута, Стивенсон вдруг яростно заявил, что это место ему никогда не нравилось, что он все время болел и что все здесь им написанное очень плохо. Однако именно здесь была создана повесть «Похищенный» — одно из самых обаятельных и целостных произведений Стивенсона. Это гимн его родной Шотландии. В центре внимания автора не исторические события бурного XVIII века, но характеры людей. Фанатичный якобит Алан Брек Стюарт, гордый и тщеславный горец, по сути дела такой же мальчик, как и семнадцатилетний Давид Бальфур. Увлечение Луиса занимательными историями было совсем детским, и портреты женщин ему не удавались. «Я никогда не был доволен ни одной из моих женщин», — писал он под конец жизни. Но даже взрослые мужчины в его романах большей частью остаются детьми — по поразительному ощущению свежести жизни и молодости мира. Юность, победоносная юность поет в этом романе, похожем на сон, увиденный в раннем детстве!

В эти годы, проведенные в Англии,