Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев

воздухе. Почти без одежды, босиком, по колено в теплой воде бродили они по отмелям, отыскивая красивые раковины. Одна миссис Томас Стивенсон не поддалась местной моде. Пытаясь соединить эдинбургские образцы с полинезийскими, она хотя и отказалась от чулок, но носила изящные маленькие сандалии и никогда не снимала своего пышного вдовьего чепца. Она походила в нем на портреты королевы Виктории, с той лишь разницей, что на шее у нее всегда висело ожерелье из ярких тропических цветов... На местные праздники все пассажиры «Каско» являлись в венках из золотых листьев: это было скромно и в то же время достаточно официально.

Король Калакуа принимал Стивенсона в Гонолулу не только официально, но и в частной обстановке. Он очень полюбил Луиса и постоянно угощал его шампанским, своим любимым напитком.

Старшей миссис Стивенсон, матери Луиса, было лестно присутствовать на этих придворных приемах, но на Новых Гебридах, как истая пуританка, она была шокирована не тем, что по приказу короля были убиты тысячи и съедены сотни людей.

— Это преувеличено, — сказала она, — съедено только одиннадцать, и главная жена короля в ее великолепном тюрбане выглядела как настоящая леди. Но ее дочери! Они были одеты не лучше, чем дочери Роб Роя Мак-Грегора! А это совершенно неуместно при дворе!

Пока корабль стоял на ремонте в Гонолулу, Стивенсон посетил поселок прокаженных на острове Молокаи. Он восхищался подвигом отца Дамиена, который поселился среди прокаженных и своим трудом превратил остров из невыносимого места ссылки, одиночества и нищеты в обиталище, достойное людей. Но однажды наступил трагический день, когда священник начал свою проповедь не с обычных слов «Мои дорогие братья», а с обращения «Братья прокаженные»... И все поняли, что он заразился страшной, неизлечимой болезнью.

Когда Стивенсон приехал на Молокаи, еще не окончился траур по недавно умершему отцу Дамиену, и рассказы об этом герое и мученике поразили воображение писателя. Он пробыл на Молокаи около недели, ухаживал за слепым прокаженным в госпитале, всячески пытаясь быть ему полезным, играл в крокет с прокаженными детьми, отказавшись даже надеть предохранительные перчатки. «Они достаточно испытали унижений и без этого», — сказал он Фанни. Когда Стивенсон вернулся в Гонолулу, он купил рояль и послал его на Молокаи, а также написал всем своим знакомым в Англию, прося их прислать на Молокаи, на имя преподобной сестры Марианны, лоскутки и обрезки материи, потому что у всех маленьких девочек, живущих на острове, есть тряпичные куклы и они очень любят их одевать...

Дальнейший маршрут проходил через острова Фиджи, или Тонга, Сидней, Цейлон. Суэц и Марсель, откуда они должны были вернуться в Англию. Но поперек пути Стивенсона снова легла тень смерти.

В Сиднее врачи объяснили ему, что даже кратковременная поездка в Англию в любое время года может стать для него последним путешествием. В благодатном же климате южных морей он может прожить еще долго (один-два года, думали, но не говорили они).

Почти год спустя после посещения Молокаи, когда Стивенсон был уже в Сиднее, он прочел в газете отвратительное ханжеское письмо епископа Гонолулу, запрещающего ставить памятник отцу Дамиену из-за тех вполне простительных мелких промахов и ошибок, которые были сделаны им на Молокаи.

Фанни никогда не видела мужа в таком бешенстве. Он совершенно реально увидел рядом с собой несчастных прокаженных, увидел отца Дамиена, с которым ему не пришлось встретиться, а за ними стояли ограбленные жители сказочно прекрасных островов Полинезии, обездоленные фермеры Калифорнии, согнанные со своей земли золотопромышленными компаниями, нищие ковбои Мексики, истощенные грузчики Сан-Франциско. Он представил самого себя среди этих людей, голодного, больного, в жалких лохмотьях, и вдруг понял, что он вместе с ними, что он один из них! Пусть он родился в богатом доме и много лет провел в довольстве, но годы скорби, непосильного труда и ожидания смерти искупили все! Он и раньше писал о борьбе добра и зла, добрых и благородных людей — с негодяями и низкими предателями, светлого и темного начала человека. Но теперь он увидел, что перед ним два мира, стоящих друг перед другом, всегда готовых к жестокой битве, и он знал, на чьей он стороне! О, если бы он мог написать об этом! О, если бы он мог успеть!..

Он сел и не отрываясь написал «Открытое письмо в защиту отца Дамиена», адресованное епископу Гонолулу. Когда он кончил, то прочитал его вслух семье. Он считал, что все должны знать, на что он идет, если напечатает письмо в газете: епископ мог вспомнить о его отношении к религии, мог пустить в ход клевету, как она когда-то была пущена против Байрона, против Шелли и даже против Диккенса! Он мог остаться без заработка, лишиться всего и все начинать сначала. Но, когда он кончил — с пылающим лицом, глазами, налитыми кровью, и растрепанными волосами, — все закричали: «Печатать, печатать!»

С этого дня прошло семьдесят пять лет, но и до наших дней не иссякла неукротимая сила этого письма, и оно остается одним из самых замечательных произведений, какие написал за всю свою жизнь Роберт Луис Стивенсон!

9

Существует много изображений Роберта Луиса Стивенсона: два блестящих портрета, написанных виртуозной кистью Сарджента, и масса фотографий. Вот он изображен ребенком, прильнувшим к коленям матери; вот — шестнадцатилетний подросток, опирающийся на плечо отца; вот — молодой эдинбургский адвокат в пудреном парике и широкой мантии. Но, пожалуй, больше всего передают дух его неповторимой эпохи и дух его творчества два снимка: яхта «Каско», проходящая мимо одного из тропических островов, и Луис Стивенсон за своим рабочим столом, снятый Ллойдом Осборном в Скерриворе.

Море на фотографии, на которой изображен «Каско», похоже на слегка затуманившееся или плохо отполированное зеркало. «Золотой корабль» снят против света, и два его темных паруса заслоняют половину неба, которое в это время дня должно быть золотым, как солнце, растворившееся в воздухе. Слева от корабля виден темный берег, поросший лесом. «Каско» уходит от зрителя, его бушприт направлен на синеющие вдали голубые холмы, поднимающиеся из моря, — вершины далеких островов.

Это мир Стивенсона — мир, о котором он мечтал, лежащий под южным пламенным солнцем, населенный большими детьми. Но этого мира на самом деле не существовало: писатель искал его всю жизнь и нашел лишь в своем воображении. Американский литературовед профессор Вильям Лайон Фелпс, исследовавший творчество писателя, сказал о нем: «Романы Стивенсона — это рай до создания Евы. Змей уже существовал, но еще не было женщины»... Да, Роберт Луис Стивенсон