Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт

процессе) знали, что это ложь, но приказ Гиммлера ясно давал понять, что для таких детей, как Барбара и я, должны быть стерты все указания на нашу прежнюю жизнь, будь то в Польше или Югославии.

Приемные родители Барбары были родом из Лемго в земле Северный Рейн-Вестфалия. Россманнам было за пятьдесят. Двух их взрослых сыновей призвали в вермахт, а их дочь в девять лет умерла от скарлатины. Никто из них, насколько удалось выяснить Барбаре, не являлся членом нацистской партии. Господин Россманн был директором школы, а его жена – домохозяйкой.

Они были добрыми и сердечными людьми, которые мечтали о ребенке, который заменил бы им потерянную дочь, но даже в раннем детстве Барбара чувствовала себя в их семье не в своей тарелке. Ее мучили кошмары; ей представлялось, как неизвестные мужчины проникают через открытое окно и похищают ее.

Дома всегда царила атмосфера неловкости и беспокойства. Когда я входила в комнату, все замолкали. И я всегда задавалась вопросом: «Что со мной не так? Из-за чего это происходит?»

В Польше бабушка Барбары не теряла надежды найти внучку. В конце войны она обратилась в Красный Крест, и там обнаружились документы, в которых значилось, где живет Барбара. Вскоре после этого ее забрали из приемной семьи и поместили во временный детский дом, находящийся в ведении британской армии. Через полгода ее посадили на поезд в Польшу. Ей было одиннадцать, и ей никогда не рассказывали ни о ее биологических родителях, ни о том, что она не самый обычный немецкий ребенок.

Я была жутко напугана и растеряна: я все еще думала, что Россманны – мои настоящие родители, и я ничего не знала о Польше. Для меня эта страна ничего не значила. Я не говорила по-польски и даже не знала, что у меня есть бабушка. Все это казалось ужасным путешествием в неизвестность.

Я осознала, что никогда не задумывалась о том, что случилось с другими украденными детьми после окончания войны. Мне никогда не приходило в голову, что некоторых детей могли разыскать и вернуть в страну, которую они не помнили. История Барбары заставила меня задуматься, хотела бы я вернуться в Югославию, будь у меня выбор.

Путешествие в Польшу казалось бесконечным. Поезд иногда по несколько дней простаивал на запасном пути. И вдруг люди вокруг закричали «Польша! Польша!», и все выглядели счастливыми. Я же по прибытии не испытала никакой радости.

Нас отвезли в лагерь Красного Креста в Катовице. Там царил хаос, люди бегали, суетились и выкрикивали имена. Моя бабушка прислала моего дядю, и он звал меня, но я понятия не имела, кто он такой и что говорит, потому что он говорил по-польски. Только когда он крикнул «Гайзлер/Россманн», я догадалась, что речь идет обо мне. И еще в тот момент я поняла, что полностью утратила свою идентичность.

На руинах послевоенной Польши, страны, у которой были все основания ненавидеть Германию, Барбара чувствовала себя потерянной и изолированной. Ее дядя и его жена находились в нацистском исправительно-трудовом лагере вместе со старшими детьми. Они были похищены из Гдыни, но не считались расово ценными.

Барбаре показали бывший концентрационный лагерь Штуттгоф под Гданьском. Дядя заставил ее посмотреть на груды детской обуви и газовые камеры: здесь погибло 85 000 человек, и он хотел, чтобы она увидела и осознала, что натворили немцы. Но она продолжала считать себя немкой. И не верила тому, что говорил дядя.

Я думала, все немцы хорошие: меня так воспитали. В школе стало еще хуже: дети играли на детской площадке в игры, злодеем в которых неизменно выступал Гитлер. Поскольку я была немкой, меня всегда назначали Гитлером, но я не возражала. В своем невежестве я с гордостью кричала, что Гитлер – мой дядя.

Я всегда думала, что произошла ужасная ошибка: меня приняли за кого-то другого, и поэтому такая хорошая немецкая девочка, как я, оказалась в таком странном месте.

Барбара Пациоркевич говорила спокойно и с достоинством. Но, слушая ее рассказ, я осознала правильность выбора нашего девиза Lebensspuren. Как подметила Симона Вейль, все мы по-прежнему отчаянно искали свои корни и хотели с ними соединиться. Достичь этого было невозможно (поскольку «Лебенсборн» стер нашу первоначальную идентичность, а приемные семьи часто набрасывают покров тайны), и это понимание десятилетиями разъедало ткань нашей жизни. Барбара говорила от имени всех нас, когда рассказывала, как это повлияло на нее и насколько важна наша новая организация.

На протяжении всей своей жизни я никогда не чувствовала себя достаточно хорошей – и при этом я не знала, кто я и откуда родом. Это очень больно и ранит изнутри. У меня всегда было много вопросов, но до недавнего времени спросить было некого. Теперь я хочу об этом поговорить, хотя это и причиняет боль. Нужно, чтобы мир помнил об этих отвратительных кражах детей и о тестах на расовую ценность. Это не должно повториться. Никогда.

Вопрос лишь в том, как этого добиться. На нашей первой встрече нас было всего несколько десятков человек (лишь малая часть тех, кто родился в «Лебенсборне» или был похищен), и уже тогда стало ясно, что между нами существуют различия. Некоторые считали, что нам следует выйти из тени и провести пресс-конференцию; другие хотели сосредоточиться на создании мемориала в Вернигероде, на месте бывшего дома «Лебенсборна». Я почувствовала, что в ближайшие годы мне предстоит столкнуться с массой трудностей.

Глава 16

Похищение

В 06:30 около 430 детей в возрасте от года до восемнадцати были доставлены автомобилями к железнодорожным путям. У детей была только ручная кладь – такая, которую они могли нести самостоятельно. На завтрак им выдали черный кофе и маленький кусочек хлеба.

Памятка Немецкого Красного Креста, август 1942 г.

В октябре 2007 года последние фрагменты мозаики заняли свои места. Предыдущие два года выдались насыщенными и напряженными. Я по-прежнему занималась физиотерапией (хотя и начинала подумывать о выходе на пенсию), а бо́льшую часть моего свободного времени занимал Lebensspuren.

В 2006 году мы заявили о себе миру: около сорока детей «Лебенсборна» явились на нашу вторую встречу в Вернигероде вместе с немецкими и зарубежными журналистами. В авторитетных газетах начали появляться статьи, а Би-би-си транслировала по всему миру репортаж о тех, кого они называли «дети Гитлера». Гунтрам Вебер, Гизела Хайденрайх и я отвечали на нескончаемый поток вопросов. Мы были убеждены, что открытость абсолютно необходима для правдивого информирования общественности об эксперименте Гиммлера по созданию расы господ.

Похоже, наш подход сработал. Постепенно стало возможным