Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт

Регенсбурга в Баварии. В конце 1942 года «Лебенсборн» направил Эмили Эдельманн, мать Гизелы Хайденрайх, руководить дальнейшими тестами по расовому отбору. Должно быть, она признала меня пригодной: бумаги были подписаны, и меня отправили в Корен-Залис.

Это перемещение югославских детей было не последним. Документы, которые я видела в Мариборе, показали, что было проведено еще четыре акции, в ходе которых сотни других семей были вызваны в Целе для расового обследования, отбора и категоризации. Их тоже распределили по домам «Лебенсборна» и лагерям перевоспитания.

Чиновники, показавшие мне эти бумаги, сообщили мне еще одну новость. Иоганн и Хелена пришли на школьный двор с тремя детьми. Если верить записям, то, когда их отпустили, они вернулись домой с тремя детьми – Таней и Людвигом, а также маленькой девочкой по имени Эрика. Я знала, что моих сестру и брата вернули родителям, но кем был этот другой ребенок? Каким чудесным образом Эрика Матко оказалась одновременно в поезде до Фронлайтена и на обратном пути в Рогашку-Слатину с Иоганном и Хеленой? Это не имело никакого смысла.

Найти ответ мне помогла Мария Матко. На следующий день после моего визита в Марибор мы встретились у нее дома. После первоначального шока от результатов анализа ДНК она приняла тот факт, что я ее невестка. Теперь, с ее помощью, я наконец смогла собрать картину того, что со мной произошло.

В тот день, когда Иоганну и Хелене вернули детей, нацисты казнили нескольких подозреваемых в партизанстве в тюрьме Целе. Свидетели вспоминали, что семьи, ожидавшие снаружи школьного двора, слышали залпы от выстрелов. Дети убитых мужчин и женщин находились вместе со мной в классной комнате: некоторые из них в одночасье стали сиротами.

Когда Хелене вернули Таню и Людвига, она, вероятно, пожаловалась, что ее третий ребенок пропал. И немцы отдали ей осиротевшего младенца – чтобы успокоить ее или потому, что они не знали, что с ним делать. Это была девочка, которая выросла под именем Эрика Матко.

Меня разрывали на части одновременно боль, гнев и недоумение. Моя мать наверняка понимала, что ребенок, которого сунули ей в руки, не ее. Он иначе выглядел и пах по-другому, а мать никогда не перепутает запах своего ребенка. Так как же она согласилась на эту циничную подмену?

Единственное объяснение, которое приходит мне в голову, заключается в том, что она не осмелилась возмутиться и спорить. Она слышала залпы расстрельных команд и боялась за свою жизнь, а также за жизнь мужа и детей. Но рациональное понимание – это одно, а эмоции – совсем другое. Я почти шестьдесят лет терзалась неведением, кто я на самом деле. Последние семь лет я проходила долгий и мучительный путь, чтобы разгадать тайну своего прошлого и выяснить, как я из Эрики Матко превратилась в Ингрид фон Эльхафен.

Теперь я это знала. И мне не стало от этого легче.

Глава 17

В поисках

Что мы делаем? – спросила я себя. – Что, во имя всего святого, мы творим?!

Гитта Серени: бывший сотрудник UNRRA[30] по защите детей

Я злилась на всех. Злилась на Гитлера и Гиммлера за то, что они отдали приказ меня похитить; злилась на Инге Фирмец и чиновников «Лебенсборна» за то, что скрыли мою истинную личность и превратили меня в немецкого ребенка; злилась на солдат, которые вместо меня вручили моим родителям другого ребенка. Я ненавидела то, что нацисты сотворили со мной и с остальными жертвами их одержимости чистой кровью и арийской расой. Вся обида и боль, которые я подавляла в себе в течение многих лет, вырвались наружу.

Мой гнев был направлен и на моих близких. Гизела и Герман фон Эльхафен стали добровольными соучастниками этого гнусного замысла. Безусловно, они должны были понимать, что «Лебенсборну» доверять нельзя: даже в военное время в Германии было достаточно информации (и, разумеется, слухов) об этой организации, чтобы у них возникли сомнения по поводу происхождения ребенка, которого им предложили взять на воспитание.

К тому же у Гизелы наблюдалась странная материнская амбивалентность. Тот факт, что она отправляла меня в приемные семьи, вряд ли свидетельствовал о том, что ей было важно воспитать ребенка в теплой и любящей среде. Ее уклончивость и ложь относительно моего происхождения препятствовали моим поискам правды. Насколько проще была бы моя жизнь, если бы она просто рассказала мне, откуда я родом. От своих друзей из Lebensspuren я знала, что некоторые женщины, воспитывавшие детей в рамках программы «Лебенсборн», были открыты и честны, и это отчасти уменьшило их тревогу. Почему же Гизела предпочла ничего со мной не обсуждать?

Но больнее всего меня ранили действия моей биологической семьи. Я могла понять, почему Хелена и Иоганн Матко приняли ребенка, которого передали им нацисты. Семья известных партизан не могла поступить иначе, особенно в день, когда казнили их соотечественников. Я поставила себя на их место и попыталась представить, какой ужас испытывали люди, услышав стук в дверь и увидев перед собой офицера гестапо или СС. Хотя меня преследовала мысль, что эта другая Эрика выросла и прожила ту жизнь, которую должна была прожить я, в безопасности, окруженная любовью моей матери, я не могла их за это осуждать. С чем я не могла смириться, так это с тем, что Хелена продолжала лгать еще долгое время после окончания войны. История Барбары Пациоркевич показала, что некоторые семьи были полны решимости вернуть своих украденных малышей, но Хелена продолжала жить, осознавая, что ее родная дочь где-то в Германии. Как это возможно? Почему она ни разу даже не попыталась найти меня?

Я бы с удовольствием ее об этом спросила. Но Хелена умерла в 1994 году: на тот момент я еще даже не нашла документы, которые Гизела от меня прятала, и тем более не подозревала, что мои корни – в Словении. Действия моих матерей, настоящей и приемной, лишили меня возможности найти ответы на столь важные для меня вопросы.

Моим эмоциям требовался громоотвод: кто-то живой, кого я могла бы обвинить в своем положении. Весь накопившийся гнев и боль вылились на Эрику Матко, другую Эрику. Меня привело в ярость то, что она не просто отказалась со мной встретиться, но даже ответить на мое письмо. Это казалось мне бездушным, бессердечным. Чувство, что она украла мою жизнь, сжигало меня изнутри. Мария рассказала мне, что бо́льшую часть жизни Эрика болела, из-за чего никогда не работала. Я вспоминала, с каким усердием трудилась я, чтобы построить свой физиотерапевтический