Забытые дети Гитлера. Шокирующая правдивая история о плане «Лебенсборн» - Тим Тейт

том, что она это понимает. Но она продолжала настаивать, чтобы они рассказали все, что им известно о происхождении детей. Когда она спросила об их биологических родителях, жена фермера ответила, что они умерли, но не смогла четко объяснить, откуда у нее эта информация. Серени пришлось надавить, объяснив, что многие родители из Восточной Европы ищут детей, которых у них украли.

«Восточной?» – переспросил дедушка, практически выплюнул ненавистное слово: «Восточной Европы? Наши дети не имеют к “востоку” никакого отношения. Они немцы, немецкие сироты. Достаточно на них посмотреть». Вот оно: «Достаточно на них посмотреть».

Однажды кто-то действительно на них смотрел. Так же, как и в Целе, жителям деревень вокруг города Лодзь было велено привести своих детей в Управление по делам молодежи, где специалисты по расовой экспертизе выполнили свою работу и отправили отобранных детей в «Лебенсборн». С тех пор родители Иоганна и Марии искали их, и их заявление подтверждали фотографии. UNRRA решила, что детей нужно им вернуть.

Вскоре после этого Гитту Серени перевели в другой район. Затем, летом 1946 года, ее отправили работать в Детский центр в Баварии. К ее удивлению (и ужасу), она обнаружила, что там находятся Иоганн и Мария. Они тяжело переносили разлуку с фермером и его женой: у обоих пролегли под глазами глубокие тени, а кожа была нездорово бледной. Серени их состояние шокировало и потрясло.

Мария сидела, съежившись на стуле, ее глаза были закрыты, веки прозрачны, в рот она засунула большой палец. Но Иоганн, едва завидев меня, тут же подбежал и хрипло закричал: Du! Du! Du! («Ты! Ты! Ты!») – и начал бить меня ногами и кулаками…

Сотрудники центра наблюдали подобное и раньше: как они объяснили Серени, плачевное состояние детей было типичным для подростков, которых забрали из немецких приемных семей перед отправкой обратно на родину. Многих, в том числе Иоганна и Марию, пришлось оставить в отделении после официальной даты репатриации; это казалось единственным способом облегчить боль от второй в их жизни разлуки и подготовить к завышенным ожиданиям их биологических родителей. Опыт показал, что такие встречи и воссоединения вызывали жуткое психологическое напряжение у и без того травмированных детей.

Это был сострадательный и вдумчивый подход, но применительно к Иоганну и Марии он не сработал. Мальчик начал проявлять признаки агрессии, в то время как его сестра фактически откатилась в младенческий возраст: она часто мочилась в постель и ела только из бутылочки.

Позже тем вечером местный психиатр предложил Серени покормить Марию.

Она лежала с закрытыми глазами. Двигались только ее губы, обхватившие бутылочку, и ее маленькое горло, которое сглатывало пищу. Я держала ее на руках, пока она не уснула. Это облегчило мое состояние, но, боюсь, не ее.

«Что мы делаем?» – спросила я себя. – «Что, во имя всего святого, мы творим?!»

Теперь я поняла. Если бы меня отправили обратно в Рогашку-Слатину, вот какая судьба ожидала бы меня. Я понимала бы происходящее не больше, чем Иоганн и Мария, когда их забрали из единственной семьи, которую они помнили. Наконец мой гнев отступил.

Глава 18

Мир

Моя идентичность, может, и начинается с моей расы, но она на ней не заканчивается и не может заканчиваться.

Барак Обама, «Мечты моего отца: история расы и наследования», 1995 г.

Что такое идентичность и как она формируется? Идентичность создает личность или наоборот?

Это не задачка по абстрактной философии, как может показаться на первый взгляд. В конце своего путешествия мне пришлось ответить на этот вопрос. Теперь я знала, кто я на самом деле – или кем я была когда-то. А вот что это для меня значит, я не понимала.

Идентичность – это гораздо больше, чем просто ответ на вопрос «кто я?». Это также вопрос личности. Я изо всех сил пыталась осознать, как я стала тем человеком, которым являюсь сегодня. Кто я – продукт первых лет моей жизни в качестве ребенка «Лебенсборна»? Кто виноват в моей застенчивости, неуверенности в себе и стремлении ставить потребности других – особенно детей – выше собственных? Мое прошлое? Кто определил ход моей жизни – Гиммлер? Ведь именно таким и было его намерение: мы, дети «Лебенсборна», должны были воплотить его видение нового и безликого поколения немецкой расы господ.

Естественно, я была в неменьшей степени продуктом своего собственного выбора. Генетика определяет цвет волос и кожи, но идентичность включает в себя элемент свободы воли. Я решила посвятить свою жизнь работе с детьми-инвалидами; решила не выходить замуж и не заводить семью. Это были мои решения, а не неизбежный результат программы «Лебенсборн».

Возможно, тот, кто никогда не сталкивался с неопределенностью, связанной с незнанием того, кем он является на самом деле, редко задается подобными экзистенциальными вопросами. И все же кто из нас в самые мрачные минуты не возвращался к некоему моменту своей жизни и не спрашивал себя, что бы произошло, сложись все иначе?

В «Гамлете» Шекспира Офелия говорит: «Мы знаем, кто мы есть, но не знаем, кем мы можем быть». Я не могла не задумываться о том, как все могло бы сложиться. Что, если бы в тот день в Целе я провалила расовый экзамен? Какой была бы моя жизнь, если бы я выросла, будучи Эрикой Матко? Была бы у меня возможность построить успешную карьеру, или мои горизонты были бы ограничены окружением, как, по-видимому, произошло с другой Эрикой? Если бы Гизела была более честной и открытой и если бы не вмешалась холодная война, я бы воссоединилась со своими биологическими родителями, но как бы это повлияло на мою жизнь? Я размышляла: было бы лучше, если бы нацисты оставили меня с родной семьей, или же по какой-то извращенной иронии судьбы они в итоге оказали мне услугу?

Ежегодные встречи детей «Лебенсборна» усугубляли эту неопределенность. Напряженность, которую я почувствовала на нашей первой встрече, с годами неуклонно росла, пока Lebensspuren не стали раздирать споры. Всех нас травмировало участие в эксперименте с расой господ; все мы изо всех сил пытались примириться со своей личной историей. К 2014 году многие из тех, кто участвовал в формировании сообщества с целью создания благоприятной и поддерживающей среды, покинули его, объединяясь в новые, более мелкие группы. И я стала одной из них.

Но в том году я совершила две поездки, которые помогли мне обрести некое подобие покоя.

Во-первых, я съездила к бывшей сотруднице «Лебенсборна» Аннелизе Бек. Ей было девяносто два года, и она почти ослепла. Однако, когда